угодно требования в рамках партии, разыгрываемой на огромной шахматной доске дипломатами и армиями, предъявлять претензии на территории или материальные ценности. Но вы не можете указывать суверену, каким именно образом он должен управлять тем государством, которое по итогам всех пертурбаций остается за ним. Исключения крайне редки. Как правило, это не предписания, а, напротив, требования исключить некое действие (не притеснять православных и протестантов или не уничтожать болгар и сербов и т. д.), причем даже они встречаются другими державами с большой настороженностью и неодобрением.
Если некое правительство все же теряет полную самостоятельность в своих решениях, подчиняется другому, то оно перестает считаться суверенным – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Именно с тем государством, которое реально определяет положение дел, будут вестись переговоры о судьбе первого. В случае объявления кем-либо войны державе-патрону клиент также автоматически под него подпадает. Исключения эпизодические, как правило – по обоюдной выгоде сторон.
Эти принципы долгое время работали, причем весьма успешно, однако уже в XIX веке стали в отдельных аспектах устаревать, а в XX столетии стремительно и бесповоротно утратили актуальность, как бы многим (в какой-то мере даже автору этих строк) ни хотелось обратного.
Первые сбои имели место еще в XVII–XVIII веках во время династических кризисов, когда несколько человек претендовало на одну корону, причем каждый из них имел за собой группу поддержки и определенные основания для своих притязаний. Сюда же можно отнести и дворцовые перевороты, когда старый монарх терял, а новый приобретал власть явно нелегитимным путем. Но, как правило, здесь главенствовал прагматический подход – дело имели с тем, кто реально обладал большей силой и властью.
Очень тонкий и болезненный в наше время вопрос международного признания выражался в готовности принимать послов, не нарушать границы, вести товарообмен. И можно было до посинения тягаться в дипломатической переписке относительно титулатуры или нюансов протокола. Сути это не меняло. Не существовало критерия, по которому можно бы было извне дезавуировать суверена, его внутреннюю политику. Да, во времена, допустим. Великой Французской Революции монархии Европы по совокупности факторов сделали ставку на не обладающие властью, но претендующие на нее силы эмиграции. И то это было возможно главным образом в период, когда персонифицированный суверен у французов отсутствовал. Стоило появиться фигуре первого консула, а затем – императора Наполеона Бонапарта, как вопросы внутренней политики Франции резко перестали волновать ее военных противников практически вплоть до финального этапа Наполеоники. Европа ужасно возмутилась, когда по приказу Корсиканца схватили за пределами Первой империи и затем расстреляли герцога Энгиенского, но в тех случаях, когда Фуше делал ровно то же самое внутри страны, это не вызывало практически никаких вопросов и претензий. А главное – не вело к материальным последствиям. Моральное осуждение кого-либо ровно ничего не меняло в области реальной политики.
Вообразите себе, что в условном 1755 году Палата лордов британского парламента или персонально король Георг II, правивший страной в те годы, выступил бы с гневным заявлением в адрес наваба Бенгалии, порицающим его методы управления, жестокость, нецивилизованность, – на основании всего этого отказал ему в признании и праве на власть. Обратил бы внимание блистательный Мансур-уль-Мульк Сирадж-уд-Даула Шахкули-хан Мирза Мохаммад Джанг Бахадур на эти речи? Да он едва ли узнал бы о них! И лишь поражение в битве при Плесси в 1757 году заставило наваба с большим вниманием относиться к тому, что говорят и делают англичане.
Добившиеся независимости, демократические США могли смотреть на монархов Старого Света как на тиранов и узурпаторов народного права. Тем паче американцы презирали правителей Варварского берега Северной Африки. И тем не менее Соединенные Штаты вели с ними дело методами официальной, классической дипломатии. В свою очередь, Британия, запретившая в 1833 году работорговлю во всей своей империи и преследовавшая на морях корабли с живым товаром, словом не попрекала США, где в это время, как известно, торговля людьми процветала.
Именно изменения в системе международных отношений, права и дипломатии – один из базисов неоколониализма. Когда они произошли? По каким причинам?
После Плесси…
Все началось с осознания простого, но принципиально важного факта: зависимость вполне может выражаться не в неких закрепленных в бумагах с печатями и подписями ограничениях власти или постоянном присутствии за плечом правителя советника из другого государства, но лежать в экономической плоскости. Старую дипломатию отравил, и понемногу убили мировой рынок и начавшийся вследствие его рождения процесс все ускоряющейся глобализации. Уже классический либерализм с идеей о витальной необходимости открытого, свободного товарообмена и вреде протекционизма и жесткой таможенной политики до известной степени ограничивает на теоретическом уровне свободу суверенов. То есть, конечно, никакими формальными законами и актами требования условной Манчестерской школы не закреплялись, но они постепенно сделались императивом в умах управленцев эпохи. В целом же всегда, когда ваша страна устанавливает крупномасштабные внешнеторговые сношения, особенно на условиях свободного рынка, она в большей или меньшей мере теряет свою независимость. В самом буквальном значении: становясь зависимой от мировой конъюнктуры. От того, будут ли приобретены товары, которые она экспортирует, и каким окажется торговый баланс.
Длительное время все или почти все государства на планете обладали способностью к автономному существованию. Глобальные, а порой и региональные рынки были не сформированы. Да, известны громадной значимости и масштаба торговые маршруты, функционировавшие со времен седой древности, вроде Великого шелкового пути. Однако практически повсеместно товары, которые перемещались и реализовывались с их помощью, оказывали влияние на уровень потребления имущих слоев (хотя бы в силу той дороговизны, которую они обретали за время путешествия), но материальная основа производства товаров первой необходимости всегда имелась на месте. Могли быть годы урожайные и голодные. Люди, занявшие все климатические пояса планеты, в зависимости от этого могли испытывать дефицит, скажем, леса и пиломатериалов или, допустим, тех или иных металлов – часто драгоценных, из-за чего чеканка монеты не поспевала за ростом обращения. Однако в целом каждая страна была системой, жизнеспособной сама по себе. Благосостояние, конечно, отличалось. Порой – на порядок. Но ситуация, при которой ограничение или полное прекращение внешнеторговых сношений означало бы неизбежную деградацию, обнищание, гибель… нет, такого не было. Напротив, целый ряд правительств в истории в силу тех или иных причин стремился к сокращению объемов ввоза/вывоза, закрытию экономики.
Все изменилось с началом индустриальной эпохи. Способность и стремление капитала к самовозрастанию бесконечны, а вот объем благ, которые можно реализовать на рынке конкретного государства, – нет. Отсюда следует, что всякая успешно развивающаяся капиталистическая страна просто обречена на широкий экспорт. Что до импорта, то он становится необходимым вследствие структурных перемен в экономике. На родине
