– Годится, бумаги у нее. Благодарю вас, мисс, – с ухмылкой произнес законник. – Теперь, мэм, нам лучше всего отправиться в суд по привилегиям.
Мэри Мэтчуелл одарила одной из своих бледных злобных улыбок стоявшую у окна с бумагами в руках Могги; та не двигалась, пораженная ужасом.
– Не важно, – пробормотала себе под нос Мэри Мэтчуелл; она живо вскочила в экипаж и, поправляя свое черное одеяние, вновь уставилась с безобразной улыбкой на окно Мельниц.
– В суд по привилегиям, – приказал адвокат кучеру.
– В этом доме я сегодня же заночую, – исступленно пробормотала Мэри Мэтчуелл, оглядываясь с той же особенной улыбкой, пока экипаж уносился прочь. Потом она откинулась назад; с бледных уст ее не сходила высокомерная усмешка, через глубоко запавшие глаза на изможденном лице устало и угрюмо глядела не ведающая покоя душа.
Когда Тул удостоверился, что экипаж благополучно укатил, то он – можете не сомневаться – без промедления вернулся в дом и впился глазами в бумаги, которые удивили его несказанно.
Глава LXXIV
Доктор Тул, обув сапоги, посещает мистера Гэмбла и застает у него в кабинете весьма уродливого на вид клиента, а в пустой комнате мелькает какая-то тень
– Да тут какой-то адский заговор! – пробормотал Тул. – Вот только как его распутать. Вдова!.. Ого!.. Посмотрим-посмотрим; ну и женщина, никогда таких не видел. Миссис Наттер, как же! – При этой мысли доктор не сумел удержаться от смешка. – Бедный Чарльз! Ну и потеха… хотя, клянусь жизнью, не по вкусу мне это. Может оказаться, что все так и есть… ни разу не встречал второй такой прохиндейской на вид парочки… черт бы ее побрал!.. Разве что на скамье подсудимых. Не удивлюсь, если это разбойники. Вдова чертовски смахивает на мужчину в юбках… да!.. Дьявольски смахивает. Отправлю-ка я сегодня сюда ночевать Морана и Брайена. Но… проклятье! Тогда их не пошлешь стеречь дом днем. Эй! Могги, брось мне одну из этих бумаг, пока я тут думаю.
Доктор читал и изнывал от любопытства, потому что почти ничего не понял.
– Ладно, сохрани эти бумаги, Могги, – сказал он. – Гм… очень похоже, тут придется все же иметь дело с судом; думаю, так оно и есть. Нет… это не взломщики, это разбойнички иного рода… худшего – готов поклясться… Послушай, – вновь заговорил доктор, когда ему пришла неожиданная мысль, – брось мне снова обе эти бумаги… вот хорошая девочка. Нужно их кому-нибудь показать. Сегодня я увижусь с адвокатом бедного хозяина – ты не против? – и мы вместе подумаем… и, верно… вдова, тоже мне!
Торжественно наказав Могги держать дверь и окна закрытыми, доктор кивнул ей и помахал рукой; он пробормотал что-то себе под нос – возможно, ругательство, – потом застегнул карман, в котором лежали документы, все время напрягая воображение в поисках ключа к разгадке, и важно зашагал в деревню; там его ожидал оседланный пони, которого Джимми прогуливал взад-вперед у докторских дверей.
В то утро Тул готовился к печальной миссии. Врач призван продлевать жизнь, но в то же время он вынужден общаться со смертью и видеть иной раз, как странно она преображает знакомые лица. Поэтому Тул пришпорил пони и пустился в путь довольно хладнокровно, хотя и печалился не меньше всех других; ему предстояло выступить экспертом при расследовании смерти бедного Чарльза Наттера.
По дороге к Рингзэнду, никуда не сворачивая, маленький доктор достиг Блайнд Кей и натянул уздечку у дверей мистера Льюка Гэмбла, адвоката покойного Чарльза Наттера, спрыгнул на землю и загремел дверным молотком.
Дом был мрачный и пыльный, с обшитыми панелями стенами – вернее, это были два старых дома; их соединяли двери, пробитые в общей стене; полы находились на разном уровне, и на стыках имелись ступени; больших лестниц насчитывалось три, и дом в результате походил на лабиринт. Через окна было нелегко что-нибудь разглядеть: мешали необычайно толстые наросты пыли и грязи.
Сам Льюк Гэмбл, как и его дом, знавал лучшие времена. В происшедших переменах не было его вины: Гэмбла едва не погубил компаньон, который сбежал с его деньгами; Гэмбл уплатил, хотя и с трудом, по всем обязательствам и, обедневший, растерявший связи, остался в чересчур большом для его нынешнего делового размаха доме.
Доктор Тул зашел в комнату клерков, и один из них проводил его через пустое помещение в святилище, где пребывал сам адвокат. Спотыкаясь, медик одолел две ступеньки, наградил недобрым словом этот дом, где сам черт ногу сломит, и обнаружил старого Гэмбла; тот, в бархатном колпаке и шлафроке, совещался с суровым пожилым человеком, бледное лицо которого было изрыто оспой; собеседник Гэмбла бросал неприятные косые взгляды из-под черного парика и говорил медленно, с усилием, словно мучительно стараясь что-то припомнить; адвокат тем временем, вздев на нос очки, делал записи. Незнакомец резко замолчал и обратил к Тулу, нарушившему их уединение, мертвенно-бледное лицо с подозрительно бегающими глазками.
Льюк Гэмбл – судя по виду, застигнутый врасплох – смерил клерка ядовитым взглядом, а затем радостно приветствовал доктора Тула.
Когда рассказ Тула был окончен, а бумаги прочитаны, лицо мистера Гэмбла просветлело, потом потемнело, потом прояснилось опять. Он обратил к неприятному рябому собеседнику многозначительный взгляд, произнес: «М. М.» – и кивнул.
Тот протянул руку за бумагами.
– Не тревожьтесь, – сказал адвокат, – это позволит взять М. М. в очень плотные тиски.
– Но что это за М. М.? – осведомился Тул.
– Когда были вручены эти извещения, доктор? – спросил мистер Гэмбл.
– Часа не прошло; но что это за чертово М. М.?
– М. М., – повторил адвокат, с мрачной усмешкой глядя на оборотную сторону бумаг, лежавших на столе, – ну как же, об М. М. ходит немало
