— Не ваше де-эло!
Реплика эта ранила Табби не меньше предыдущей. Рук он не воздел, наученный горьким опытом, но они невольно дернулись, зато глаза, ничем не занятые, выкатились свободно.
— Вот как? После всего, что случилось, я прихожу к себе и кого нахожу? Тебя! Шатаешься по моей спальне, как по собственной, а когда я вежливо спрашиваю, что ты тут делаешь, весь твой ответ… Что это ты держишь? — перебил он себя, настороженно оглядывая брюки. — Штаны! Зачем ты взяла мои штаны?
Даже в столь критический момент Пруденс не могла пропустить это мимо ушей.
— Брю-у-ки!
— Штаны!
— Тише! Не поднимай шума!
— Ого! Еще как подниму! Скандал устрою! Подумаешь, тайны какие! Что ты делаешь с моими штанами?
Пруденс стало не по себе. Носик ее задергался, как у кролика.
— Я… мне… они нужны…
— Ясно, — с едким сарказмом промолвил Табби и неприятно фыркнул. — Для маскарада? Тебе потребовались мои штаны для маскарадного костюма, и ты решила, раз уж мы с тобой такие расприятели, я не стану возражать? Запросто так зашла и стянула! Он не станет возражать! Конечно, куда ему!
— Мне они нужны для одного человека.
— Вот как! Для кого ж ты их свистнула?
— Позаимствовала.
— Свистнула! Для кого?
— Тш-ш! Тш-ш!
— Никаких тш-ш! Для кого?!
— Для Булпита.
— Чего-о?!
— Он свои потерял…
И снова Пруденс допустила оплошность. Распалиться сильнее Табби уже не мог, но на прежнем уровне удержался. На слове «Чего?» он содрогнулся, точно его прошил гарпун, и дрожь уже не отпускала его, пока он говорил:
— Булпиту! Нет, Булпиту!!! Ну, это уж знаете! Это уж — дальше некуда! Впустила в мою жизнь ищейку в человеческом образе, натравливала на меня, я просто стал Элизой на льду[96] — и что же? Преспокойненько свистнула для него штаны! Такой сувенирчик с приветом от Т.П. Ванрингэма? А? Мелкое подношеньице от одного из пылких поклонников? Пустячок от старого приятеля в коллекцию сувениров? Из всех…
Ему пришлось остановиться, чтоб овладеть чувствами, и тут в мозгу у него полыхнула мысль, настолько причудливая и фантастическая, что он ошалело поперхнулся. Оцепенев, Табби растерянно складывал два и два. Потом в парализованную оболочку вернулась жизнь, на дрожащие губы — речь:
— Доехало! Так это Булпит!
— Не понимаю!
— Ты с ним… Ты любишь этого толстого… этого пошлого…
— Что за неле-эпость!
— Ну, нет! Так ты не отделаешься! «Что за неле-эпость!» Он тот самый тип. Он нас поссорил. Он послал тебе драгоценности. Да? Ну, давай, признавайся! Вот теперь-то мы и раскрутим эти ювелирные делишки! Он? Он? Он?
— Я отказываюсь обсуждать эту пробле-эму!
— Отказываешься? Вот как?
Табби быстро повернулся, мисс Виттекер испустила пронзительный вскрик.
— Откройте две-эрь!
— Ни за что!
— Миста Ва-анрингэм, немедленно выпустите меня!
— Как бы не так! Нет уж, разберемся! Проясним все! Не выйдешь, пока не признаешься. И позволь заметить, если уж ты… это… ну, это… — Табби знал, что есть термин, обозначающий точно то, что он хочет сказать, но припомнил позже слова «упорно запираешься». Вернувшись вспять, он перекроил фразу: — И позволь заметить, если ты не признаешься, я… я тебе ка-ак врежу!
Подобный метод уже приходил ему на ум с начала их встречи и соблазнял все больше и больше. В случае с Пиком, напомнил он себе, угроза сотворила чудо; кто знает, не окажется ли она эффективной и теперь? Кроме того, действие это быстро перерастает в привычку. Стоит разок попробовать — и ты превращаешься в тигра, отведавшего крови. В точности, как этот тигр, Табби не соглашался на замену. Ему хотелось врезать каждому, без различия возраста и пола.
Стойкая Пруденс дрогнула. Кенсингтон здорово школит своих дочерей, отправляя их в мир; они готовы ко всему — но есть и границы. Данный случай требовал самообладания, которое даже Кенсингтон не в состоянии взрастить. Посудите сами, можно ли сохранять хладнокровие, оказавшись с пещерным человеком в запертой комнате? Пруденс владела элементарными навыками джиу-джитсу, умела укрощать бандитов, но против такой угрозы почувствовала себя беспомощной.
— Теодор! — воскликнула она. Ей лично еще никто не врезал, но она видела, как это делают в кино.
Табби остался холодно-стальным.
— Никаких «Теодоров»! Выкладывай, выкладывай! Давно с ним знакома? Где познакомились?
— Я с ним незнакома!
— Ха!
— Правда, правда!
— Тогда чего он тебе драгоценности шлет?
— Да не присылал он ничего!
— Присылал!
— Нет!
— Да? — рявкнул Табби. — Упорно запираешься?
Наступила тишина. Грудь у Табби выгнулась под полотенцем, она напрягал мускулы рук. Все эти явления, а также блеск глаз и раздувание щек указывали, что он разводит пары и вот-вот приступит к действиям. И Пруденс сломалась. Жалобно вскрикнув, она кинулась на кровать, захлебываясь слезами.
На Табби слезы оказали незамедлительный эффект. Самый крепкий орешек мужского пола превращается в воск в присутствии плачущей женщины. Он бросил надувать щеки и неуверенно взглянул на страдалицу.
— Ну вот, нате вам! — неуверенно выговорил он. Рыдания продолжались. Замешательство его росло. Он быстро продвигался к точке полного таяния, когда взгляд его, беспокойно мечущийся по комнате, упал на брюки, валявшиеся на полу. Он поднял их, натянул и мигом почувствовал заметное улучшение.
— Ну вот, нате вам! — уже потверже повторил он. Табби подошел к шкафу, достал рубашку и галстук. Через несколько минут, полностью одевшись, он обрел прежнюю суровость.
— Ну вот, нате вам! — сказал он как сильный, властный мужчина. — Все вы одинаковые! Считаете, стоит вам заплакать, и добьетесь своего!
Бормотания и невнятные упреки донеслись до" него сквозь всхлипы. Он резко обернулся.
— Что такое?
Оказалось, что мисс Виттекер упрекает его за жестокость. Он воспринял упреки с энергичностью, какой ему ни за что не удалось бы обрести, оставайся он во флаге и полотенце.
— А каким мне еще быть? Добрым, что ли? Любимая девушка тебя надувает! Да у меня сердце чуть не разорвалось, когда я все понял! Нет, это надо же! Позволила какому-то парню посылать тебе драгоценности! Да еще Булпиту!
— Он не посылал. Никто не посылал!
— Я видел, как принесли пакет.
— Там не драгоценности были. Там… там было другое.
— Тогда отчего ты не дала мне посмотреть?
— Я не хотела, чтоб ты видел!
— Х-ха!
Даже не такая отважная девушка, как Пруденс Виттекер, обиделась бы на это «Х-ха!». Прибавьте каркающий хохот, и вы ничуть не удивитесь, что она оборвала рыдания и села.
— Если ты и правда желаешь знать, — сказала она с холодным вызовом, — это носовой прибор.
С самых трех часов дня, когда, остановившись у „второго камня, Табби кое-как воспроизвел песенку коноплянки (учтите, он никогда не занимался имитацией птичьего пения), он находился в жестоком душевном напряжении. Возможно, сейчас оно сказалось. Что такое за носовой прибор? Он потребовал разъяснений.
Пруденс осунулась на глазах. Она решилась открыть секрет, который надеялась сохранить от мира; секрет, который вытянуть из нее могли только дикие лошади, — и мучилась непереносимо. Однако выговорила:
— Прибор, который меняет форму носа.
— Что?!
— Я увидела в журнале рекламу, — тихо продолжала она. — Исправляются некрасивые носы всех форм. Надо надевать, пока спишь. Они просили заполнить купон и приложить десять шиллингов. Я заполнила и приложила. Прибор принесли, как раз когда мы с тобой ссорились. Разве я могла признаться? — Голос у нее сорвался, глаза стали плавиться слезами. — Я считала, что ты доверяешь мне…
Упрек этот бил наповал; в другое время Табби непременно пошатнулся бы под его тяжестью. Но теперь он слишком растерялся, и стрела пролетела мимо.
— Зачем тебе понадобилось исправлять нос?
Пруденс, отвернувшись, принялась пощипывать покрывало.
— Он вздернутый, — еле слышно пролепетала она.
Табби глядел на нее в полном обалдении.
— Это же красиво!
Пруденс быстро, недоверчиво взглянула на него, в глазах у нее зажегся свет.
— Красиво?
— Еще бы! Замечательно!
— О-о, Теодор!
— Да носик у тебя — высший класс! Обалденный носик! Не смей к нему прикасаться. Оставь как есть. Нет, это надо же! Нос! В пакете только это и было?
Табби пошел к тому месту, где сидела Пруденс, спотыкаясь, будто слепой. Снова принялся он раздувать щеки, но теперь — в другом смысле.
— Ах ты, черт! Какой же я кретин!
— Нет!
— Кретин!
— Ты не виноват!
— Виноват!
— Нет. Нужно было объяснить сразу.
— Не нужно.
— Нужно.
— Нет и нет! Я должен тебе доверять. Должен знать, что ты ни за что… О, Пру, я так мучился!
