Мотиудзи приобрел полезный опыт. Начинался 10 год периода Эикё (1438). Его старшему сыну по имени Такао тогда исполнилось 16 лет. К всеобщему возмущению, принц Мотиудзи объявил о том, что ритуал гэмбуку переносится в Камакуру. Тем самым он нанес прямое оскорбление сёгуну Киото. С момента провозглашения поста канрё Канто старший сын и наследник Камакура-доно отправлялся в столицу, чтобы пройти этот обряд и получить имя от сёгуна союзного рода. В совете Норизанэ выступил с энергичным возражением. Он потребовал строгого следования правилу основателя рода принца Такаудзи. Мотиудзи не удержался от негодующего ответа. Какие претензии могли возникнуть у рода сёгуна на право проведения обряда? Местом для гэмбуку Мицуно-Ками Ёсиие служил зал предков. Разве сам Хатиман Таро не должен следовать этому же примеру? Здесь, в Камакуре, находился алтарь предков Цуругаока. Здесь и надо было выполнить обряд гэмбуку. С таким вот оправданием и ответом совета вестника отправили обратно в столицу. Мотиудзи провел всю необходимую подготовку к предстоящей церемонии. В том числе организовал покушение на Норизанэ под видом несчастного случая. Первую часть намеченной программы выполнили без сучка и задоринки. Мотиудзи лично как гарант обрезал мальчику волосы и присвоил ему имя Ёсихиса. Иероглиф Ёси он позаимствовал из имени Хатимана Таро.
Норизанэ выражает свой протест князю Мотиудзи
Вторая черта воплощения не имела; Норизанэ тоже не явился. Подозревая ловушку, он прикинулся больным и прислал вместо себя своего брата Киёкату. Когда Норизанэ встретил канрё в совете, он повел себя так, будто все это дело служило репетицией некоей шутовской выходки. «Извольте распорядиться, чтобы все следовали новому прецеденту. Отход в сторону на часть ступни может вырасти до расстояния в тысячу ри. Разрушать – не строить. Ведь разрушать легче. Настоящее бедствие может предстать перед чьими-то глазами. Давайте отправим в Киото послание с требованием действий и последуем созданному прецеденту».
С ненавистью Мотиудзи проследил, как его великий вассал покинул дворец. Иссики Наоканэ согласовал незамедлительные мероприятия. На церемонию в Камакуру собрались многочисленные соратники. Норизанэ держался в стороне от всего этого дела. Чтобы арестовать Сицудзи, решили ударить все сразу. Известие об этом в скором времени сообщили Яманоути. Пороть горячку Норизанэ совсем не собирался. Сначала следовало посоветоваться с родственниками и рото. Со слезами на глазах он произнес: «Кто-то пользы ради лезет из кожи вон; только вот ограничений для лукавства при этом не предусматривается, и он приносит только несчастья. Так люди говорят. В прошлые годы принято было недоверие к замечаниям со стороны Нюдо из Инукакэ. Канто ввергли в большое смущение, и глаза горя тому свидетели. Ничего с тех пор не переменилось. Позабыв о прошлых обидах, теперь снова кто-то изволит обращаться с Норизанэ как с врагом. Отбросив в сторону судьбу, дарованную Небесами, становится совершенно понятно то, что процветанию нашего рода должен наступить предел. Оставаясь в Камакуре, мы ничего не приобретаем». На тот же самый пятый день восьмого месяца (25 августа 1438 года) он покинул Яманоути и отправился к замку Хираи, в тот, что в Коцукэ. Иссики Наоканэ и Токинага, посланные с заданием привезти голову Сицудзи, нашли этот дворец пустым. Когда они докладывали о своем путешествии Мотиудзи, принц сразу же осознал важность безотлагательных действий. Услышав такие известия, Канто вспылил. Он почувствовал опасность, переданную образно, «как если бы кто-то наступил на хвост тигра или на острие меча». В Камакуре поднялся большой переполох. Никто ничего не мог понять, и все очень испугались. Чью сторону следовало принять в схватке между канрё и Сицудзи, которая теперь разворачивалась в открытом поле? На тринадцатый день (1 сентября) Мотиудзи с 3 тысячами воинов находился у монастыря Коандзи в Мусаси. Отсюда он обнародовал свои требования. В Киото хранили молчание. Юки Удзитомо, отец и сын Тиба, отец и сын Сатакэ, Кавагоэ, Хасунума, Кояма ответили более или менее уклончиво, но выставили 12 тысяч человек.
Под командованием Иссики, Хёбу-но Тайсукэ Наоканэ и Сама-но Ками Садатоки эта армия окружила Хираидзё и осадила его. Чуть не доезжая Такасаки около Иваханы, поезд пересекает широкий поток Карасугавы неподалеку от его слияния с Кабурагавой, текущей с южного направления. Это укрепление находилось на третьей реке поменьше и под названием Аюгава, или Форельная река, впадающая в Кабурагаву. Осадная армия насчитывала огромное количество воинов. «Ночами костры возносили вверх многие тысячи дымов. Звездное поле небес светило на землю, и нельзя было сосчитать галактику (балюстраду)». Что было предпринять? На одном пункте Норизанэ настаивал бесповоротно. Ни одной стрелы нельзя было выпустить в противников. При штурме стен противником его можно было встречать и отражать, проявлять инициативу запрещалось. Этому преданному солдату даже тень вооруженного мятежа казалась отталкивающей. Сейчас и в последующем его поведение вдохновлялось сначала и до конца единственным критерием того, что было наилучшим для дома Асикага. В этом деле важной особенностью служила отповедь этому лояльному вассалу. «Даже если потеряешь жизнь и тебя назовут преступником, имя продолжит безгрешное существование в умах людей. Инукакэ Нюдо выступил мятежником с оружием против своего господина. Норизанэ позволяет себе не более того. Разве в этот момент не правильно было бы вспороть живот?» Крик несогласия вырвался у собравшихся родственников и рото. Они ввязались в это дело, чтобы разделить страдания со своим господином. Они хотели по меньшей мере попробовать себя в бою и уже потом поразмышлять о предложенном причинении себе боли через живот. За всех выступил Нагао Инаба-но Ками: «Момент выбран совсем неподходящий. Тут все дело в том, заслуживает ли сюзерен в Киото того, чтобы к нему прислушаться. Его указанию следует подчиниться. Если он осудит нынешнее выступление Сицудзи, тогда всем предстоит обряд харакири. Надо бы послать соответствующий доклад, иначе нас подвергнут порицанию». Норизанэ проникся правильностью его замечания. Посланником следовало бы назначить самого Нагао Ходэна.
Родственники и рото вздохнули с облегчением. На действия Киото они рассчитывали больше, чем на Норизанэ. Все похлопывали себя по животу с возродившейся уверенностью в их основном предназначении, то есть в переваривании еды. Они уселись за добротную трапезу, которой в замке запасли предостаточно. Тем временем Нагао-доно пришпоривал своего коня, спешно несшего своего наездника через Каи и Синано в сторону Киото. Если бы когда-то миссия настолько зависела от посланника, ничто бы так не оправдывало спешку, как в этот раз. По пути следовало отдать должное Дайдзю (Великому дереву). Этот малый Мотиудзи не отличался ни добродетелями, ни искусными манерами. Зато ему хватало неосмотрительности. Разве не было на заседании совета сына безвременно почившего Удзинори по имени Уэсуги Тюму-но Тайсукэ Мотифуса? Разве младший его сын Норитомо все эти долгие годы не чувствовал себя как на иголках? Разве они все это время не пытались заполучить голову Мотиудзи? Это должны были выполнить тайсё (командиры) карательной армии. Все люди западнее Канто должны были проявить гостеприимство. В Канто могли сделать свой выбор, но во исполнение императорского рескрипта поступило письменное указание сёгуна Муромати о вступлении в армию под угрозой объявления мятежниками дамастового знамени (Нисики Хата). В письмах в адрес Норизанэ от Тэнно и сёгуна содержался приказ привести смертный приговор Мотиудзи K° в исполнение.
