— Я отправляюсь с тобой, — сообщил он, — думаю, отец согласится.
— Куда мы отправляемся? — спросил Альба, но Голли только приложил палец к губам и снова прилип ухом к двери.
— Ты не желаешь увидеть в нем человека, — бушевал Гренс, едва не срываясь на крик, — а это единственный твой шанс понять его. Именно твой, только твой шанс, пока ты еще окончательно не утратил человеческий облик. Ты все испортил, потому что тебе следовало быть возле него там, в Москве, а не везти сюда, если он действительно тебе нужен. Может, тебе нужно было очистить совесть? Перед кем? Я не верю ни в какую мадисту… Если б мне пришлось выбирать между Альбой и человечеством — провались она пропадом наша бешеная планета! Ты знаешь, сколько ей осталось…
— Так куда мы едем? — приставал Альба и теребил Голли за плечо, пока он не отлип от щели и не направил на него свой ядовитый фиолетовый взгляд.
— Ну, отец дает… Уж до такого договорился… — но следующая попытка уйти от ответа была Альбой решительно пресечена, ибо он, улучив момент, навалился на щель, как на амбразуру, и вцепился в скобу так крепко, что оторвать его можно было только вместе со скобой. Голли непременно бы так и сделал, если б не умирал от любопытства: до какой стадии ереси способен дойти отец, зная наверняка, что сын его не слышит. Сын, в которого он год за годом самоотверженно и методично вкладывал все известные ему гуманистические идеалы и чувство беззаветного патриотизма в отношении цивилизации, которую Голли, вероятнее всего, никогда не увидит.
— Черт тебя дери, гадкая мадиста! Я тебя придушу. А ну, пусти от двери!
Но Альба лишь стиснул зубы и еще сильнее прижался к скобе.
— Не пущу, пока не скажешь, куда мы отправляемся.
— Ты нарочно это делаешь, да? Нарочно?
— Да, да.
Голли уже понял, что оторвать «мадисту» от двери, не наделав шума, вряд ли возможно; что разговор, по всей видимости, давно ушел от интересующей его темы. Что, сколько бы ни бушевал папа-Гренс, Феликс все равно сделает по-своему. Даже если Альберту суждено вернуться домой, Голли снова будет отказано в путешествии на Землю, как это уже было сделано категорически и однозначно. Даже дядюшка Суф, узнав о ностальгическом приступе доморощенного землянина, специально явился к нему, чтобы предупредить: «Не смей соваться на Землю. Даже думать забудь». И теперь неизвестно от чего, глядя на упрямого взлохмаченного мальчишку, который прочно занял оборону на подступах к его слегка приоткрывшейся тайне, Голл впервые в жизни испытал горячее желание хорошенько его отлупить. Ни за что. Просто так, для профилактики нервной системы. Но как это сделать и с какого конца начать, он не знал, а потому для начала очень пристально поглядел в глаза противнику.
— Ты подлое, гадкое, мстительное существо, — проговорил он в своей бесподобной гипнотической манере, унаследованной им от акрусианских предков. Но Альба лишь утвердительно кивнул. — Ты маленький, вредный, лягушачий головастик.
— Да, — подтвердил Альба.
— И ты немедленно уберешься отсюда!
Альба лишь отрицательно помотал головой, что привело Голли в крайнее недоумение. Его гипноз до сих пор действовал на всех без исключения фактуриалов. Не то чтобы он этим даром злоупотреблял, скорее, хранил как тайное оружие для экстремальных ситуаций. Он был уверен абсолютно, что в нужный момент справится с фактуриалом любого сорта. С нефактуриалами было сложнее — они обладали способностью ставить блок на подобного рода проникновения, и Голли не рискнул бы просто так ввязаться в поединок. Но сейчас он был достаточно зол, полон азарта и решил пойти на принцип до конца. Он выждал момент, сосредоточился и собрал всю энергию для решительного броска:
— Ты сейчас же уберешься от двери, — решительно произнес он, так убедительно, что чуть не взорвался от напряжения. Но Альба и бровью не повел. Весь заряд в один миг будто засосало в черную дыру без малейших признаков сопротивления.
— Нет, я же сказал, пока не буду знать, куда мы отправляемся…
Ошарашенный и обессилевший Голли опустился на порог и на несколько секунд потерял сознание. А когда пришел в себя, окончательно убедился, что кулачные разборки, что ни говори, гораздо надежнее. Он был не в состоянии даже проанализировать ситуацию. Что случилось? Почему? Каким образом… и соображает ли сам Альберт, что именно произошло?
Но Альберт сидел рядом и, казалось, искренне не понимал, как гроза полей и огородов сумела так опростоволоситься, что метнула молнию аккуратно в громоотвод.
— Сейчас я наберусь сил и попробую тебя придушить, — уверял его Голли.
— Может, тебе водички принести? — робко спрашивал Альба.
— Нет, я сначала тебя придушу, а потом буду мыть руки.
Но ни сейчас, ни чуть позже этим сомнительным планам не суждено было воплотиться. Дверь распахнулась с такой силой, что оба противника кубарем скатились с крыльца и шлепнулись рядышком в мокрую земляную кашу только что раскопанной клумбы. А шлепнувшись, так и остались лежать, потому что у Голли не было сил подняться, а Альба, привыкший ходить за ним по пятам, проявил великое чувство солидарности и, лишь подняв чумазую физиономию на Феликса и дядю Ло, снова опустил ее в грязь.
В этот момент случилось одно из величайших событий в истории многолетней вражды павильонов за монопольное право на истину. Впервые мнения противоположных сторон совпали сразу, безоговорочно и абсолютно.
— Да, — сказал Феликс, — ребята, конечно, распоясались…
— Не то слово, — подтвердил Гренс.
— Что-то надо с ними делать, — продолжил Феликс.
— Безусловно, — согласился Гренс, — выпороть обоих и запереть в чулан.
— Пожалуй, ты прав… насчет чулана. Хотя… впрочем, и выпороть, конечно, тоже можно…
Глава 9
Первый день в Аритаборе показался Альбе гораздо более ужасным, чем он представлял себе по рассказам Голли и мемуарам Феликса Матлина. На эти мемуары Гренс возлагал последнюю надежду, что наивный Альберт получит полное представление о человеке, с которым придется иметь дело, и одумается. Он даже не скрыл от своего подопечного обстоятельств его появления на свет, но от себя добавил, что не верит ни единому написанному слову о последней экспедиции на Землю. Что Альба не имеет ни малейшего портретного сходства с химерой Али-Латином. Что Матлин таким образом пытается отмыть свою совесть, а от химер, вообще-то, детей не бывает. Но Альберт, тем не менее, разумный мальчик и волен сам распорядиться своей судьбой. Так Альберт и поступил, но личность Али-Латина произвела на него впечатление большее, чем неизгладимое, и в последние дни перед отбытием в Аритабор это напрочь отбило охоту заниматься «лечебным» рисованием, да и вообще, чем бы то ни было лечебным.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
