быть выдворенным из его дома… Да, Хансден! Как он пришелся тебе по вкусу давешним вечером? Не сладко ли показалось? Он одаренный, оригинально мыслящий человек – но даже он тебя недолюбливает, и твое самолюбие, естественно, восстает; Хансден всегда видел тебя в невыигрышном свете, и дальше так будет; вы в неравном положении, и, пока это не изменится, вам не найти общего языка. Так что не надейся собрать нектар дружбы с этого защищенного шипами цветка… Кримсворт, на что ты замахиваешься? Для тебя Хансден что камень для пчелы и пустыня для птицы. Устремления твои возносятся к стране мечты, и сейчас – в рождающемся дне, в К*** – ты отваживаешься искать духовного сродства, единения и гармонии. Ничего подобного ты не встретишь в этом мире, не увидишь ангелов. Души людей праведных, совершенных, возможно, и встретятся на небесах, но твой дух никогда не станет идеальным. Однако бьет восемь! Руки согрелись – давай за работу!»
«За работу? А почему, собственно, я должен работать? – возразил я мрачно. – Надрываюсь как проклятый – и все равно не угодить».
«Работай, работай!» – снова раздался внутренний голос.
«Могу и поработать, только это не поможет», – проворчал я; тем не менее извлек из конторки пачку писем и приступил к своему занятию – неблагодарному, и изнурительному, и столь же безнадежному, сколь участь евреев в Египте, искавших солому для кирпича в выжженной солнцем пустыне.
Около десяти часов послышалось, как во двор вкатился экипаж мистера Кримсворта, и через пару минут Эдвард вошел в контору. По прибытии он имел обыкновение одарить долгим взглядом Стейтона и меня, затем повесить свой макинтош, минуту постоять спиной к огню и удалиться. На сей раз он не отступил от своих привычек; единственная разница была в том, что, когда он воззрился на меня, взгляд был не просто тяжелым, как обычно, а сердитым, и вместо прежней холодности теперь в нем полыхала ярость. Кримсворт смотрел на меня минуты на две дольше обычного, однако вышел из конторы, так ничего и не произнеся.
В полдень прозвонили к перерыву. Рабочие разошлись обедать; Стейтон также отбыл, наказав мне закрыть контору и ключи взять с собой.
Я скреплял и раскладывал по местам бумаги, чтобы запереть конторку, когда снова появился Кримсворт и, войдя, плотно закрыл двери.
– Извольте задержаться, – произнес он низким неровным голосом, при этом ноздри его раздувались и глаза выстреливали зловещие искры.
Оказавшись с Эдвардом наедине, я сразу вспомнил о нашем родстве, забыв о различии в положении и отбросив осторожность и необходимую почтительность простого служащего.
– Пора домой, – сказал я, поворачивая ключ.
– Нет, вы задержитесь. И оторвитесь от ключа, оставьте его в замке.
– Почему? – спросил я. – С чего вдруг я должен нарушить свой обычный распорядок?
– Делайте, как я приказал, – последовал ответ, – и без вопросов! Вы у меня служите, и извольте подчиняться! Чем это вы занимались… – Он не договорил, словно задохнувшись гневом.
– Можете взглянуть, если желаете, – ответил я. – Конторка открыта, бумаги в ней.
– Поразительная наглость! Чем вы занимались…
– Работал на вас – и, кстати, безупречно.
– Лицемер и пустослов! Подлый нытик! Масляный рожок! – (Сие последнее, мне думается, чисто ***ширское ругательство и происходит от рожка с черной прогорклой ворванью, который подвешивается для смазывания к колесу повозки.)
– Ну, Эдвард Кримсворт, довольно. Пора нам с вами подвести счеты. Я выдержал у вас трехмесячную каторгу и эту, так сказать, службу нашел самым что ни на есть отвратительным рабством. Поищите себе другого клерка. Я здесь больше не останусь.
– Что?! И вы еще осмеливаетесь мне это говорить! Сейчас я подведу с вами счеты! – И он достал хлыст, висевший у него за спиной.
В ответ я презрительно рассмеялся. Услышав этот смех, Эдвард разъярился и, испустив полдюжины грубых ругательств, не решаясь, однако, поднять на меня хлыст, продолжал:
– Я вывел вас на чистую воду, теперь я знаю, кто вы такой. Подлый, скулящий по углам мерзавец! Что вы разнесли обо мне по всему К***? Отвечайте немедленно!
– О вас? У меня и в мыслях не было вообще о вас говорить.
– Лжец! Вы плакались всем и каждому на то, что я с вами будто бы дурно обращаюсь. Вы ходили повсюду и жаловались, будто я плачу гроши и обхожусь хуже, чем с собакой. Да лучше б вы были собакой! Я тотчас взялся б за вас и не успокоился, пока этим вот хлыстом не ободрал бы до костей.
И он взмахнул хлыстом, слегка задев мне лоб. Меня точно обдало горячей волной, сердце заколотилось, кровь стремительно понеслась по жилам.
Я живо подскочил к Эдварду, оказавшись лицом к лицу.
– Убери свой хлыст, – проговорил я, – и сейчас же объяснись.
– Эй! Ты с кем вообще говоришь?!
– С тобой. Больше, кажется, здесь никого нет. Ты сказал, что якобы я клеветал на тебя, жалуясь на низкое жалованье и дурное обращение. Докажи!
Когда я столь решительно потребовал объяснений, Кримсворт, забыв о собственном достоинстве, отвечал резким, скандальным тоном:
– Доказать! Я тебе докажу! Только повернись сначала к свету, чтоб я видел твою бесстыжую физиономию! Чтоб видел, как она побагровеет: я докажу тебе, что ты лгун и лицемер. Вчера в городском совете я имел удовольствие слышать, как мой противник в дебатах оскорбляет меня, ссылаясь на частные мои дела; как вопиял он о чудовище без сердца и естественных человеческих привязанностей, о домашнем деспоте и прочей чепухе. И когда я поднялся, чтоб ему ответить, откуда-то поблизости раздались выкрики; а поскольку упоминалось твое имя, я сразу понял, откуда ветер дует. Всмотревшись, я увидел этого предателя, негодяя Хансдена – он-то ими и верховодил. А тебя я раскусил еще месяц назад, поговорив однажды с Хансденом, и знаю также, что ты вчера вечером был у него в доме. Попробуй-ка это опровергнуть!
– О, этого я и не собираюсь отрицать. А если Хансден кого-то на тебя натравливал, то был абсолютно прав. Ты достоин всеобщего презрения и ненависти; ты безжалостный угнетатель, а уж такого жестокосердного брата, пожалуй, еще свет не видел.
– Ну, ты! – вскричал Кримсворт и опустил хлыст мне на голову.
Я мигом вырвал у него хлыст, разломал пополам и швырнул в камин. Эдвард двинулся было ко мне, но я ускользнул от него и произнес с деланым хладнокровием:
– Только тронь меня – и я обращусь в ближайший суд.
Люди типа Кримсворта, встретив уверенное сопротивление, всегда умеряют свою ярость: Кримсворту совсем не улыбалось быть привлеченным к суду – а он, думаю, понял, что я сделаю, как обещал. Одарив меня долгим, хмурым и вместе с тем изумленным взглядом, он, вероятно, вспомнил, что, в конце концов, деньги дают ему немалое превосходство над нищим вроде меня и что у него в арсенале есть более эффектный способ мести, нежели чреватая неприятными последствиями собственноручная расправа.
– Забери свою шляпу и вообще все, что тут твое, и убирайся, – прорычал он. – Отправляйся к своим нищим: попрошайничай, воруй, умри с голоду или попади на каторгу – что угодно. Но бойся снова попасться мне на глаза! Узнаю, что ты ступил хоть на дюйм моей земли, – найму человека и тебе не поздоровится.
– Вряд ли тебе представится такой случай; уж если я отсюда вырвусь – что может заманить меня обратно? Я ухожу из тюрьмы, ухожу от тирана; и позади я оставляю самое худшее, что может встретиться. Так что не бойся: я не вернусь.
– Немедленно убирайся, или я сам тебя вышвырну! – вскричал Кримсворт.
Я не спеша прошел к конторке, отобрал из содержимого ящичка все, мне принадлежавшее, положил в карман, затем запер конторку и ключ оставил наверху.
– Ты что там вытащил? – вопросил Кримсворт. – Все оставь на месте, или я пошлю за полисменом, чтобы тебя обыскали.
– Осмотри все хорошенько, – отозвался я и, надев шляпу, натянув перчатки, неторопливо вышел из конторы, чтобы никогда более туда не вернуться.
Еще до обеденного перерыва – то есть до появления мистера Кримсворта и разыгравшейся затем сцены – я чувствовал страшный аппетит и с нетерпением ждал звонка. Теперь же я напрочь об этом забыл; жареная баранина с картошкой вытеснились бурными событиями последнего получаса. Я думал только о том, что вот я иду по дороге и двигаюсь столь же легко, сколь легко и свободно у меня на душе. Да и могло ли быть иначе? С сердца спала тяжесть,
