замечанием. Я уж было вообразил, исходя из прежних моих наблюдений, что восторг от вновь обретенной вольности на какое-то время лишит вас благоразумия и предусмотрительности. Теперь я о вас лучшего мнения: вы не забываете о насущном.
– «Не забываете о насущном»! Еще бы! Мне надо жить, и для этого я должен иметь то, что вы называете «насущным», которое я могу лишь заработать. Повторяю: вы лишили меня работы.
– И что вы намерены предпринять? – невозмутимо продолжал Хансден. – У вас влиятельные родственники; надо полагать, они скоро приищут вам другое место.
– Влиятельные родственники? Кто? Хотел бы я знать, кого вы имеете в виду!
– Сикомбов.
– Вздор! Я порвал с ними.
Хансден глянул на меня с недоверием.
– Да, – подтвердил я. – Да, и это бесповоротно.
– Вернее сказать, они порвали с вами, Уильям?
– Это уж как изволите. Они предложили мне свое покровительство при условии, что я поступлю в духовное звание; я отверг и такое соглашение, и их деньги; я расстался с моими суровыми дядюшками и счел за лучшее кинуться к старшему брату, из чьих любящих объятий я теперь вырван бессердечным вмешательством постороннего – вас, иначе говоря.
Сказав это, я не мог сдержать улыбку; такое же едва заметное выражение появилось и на губах у Хансдена.
– О, понимаю! – сказал он и, заглянув мне в глаза, казалось, проник прямо в душу. Минуту-две он сидел, подперев рукой подбородок, усердно вчитываясь в выражение моего лица, затем спросил: – Вам, серьезно, нечего ждать от Сикомбов?
– Только отвержения и презрения. Почему вы переспросили? Да разве могут они допустить, чтобы руки, перепачканные конторскими чернилами, в жире от фабричной шерсти, когда-нибудь соприкоснулись с их аристократическими дланями?
– Без сомнения, допустить такое трудно; но тем не менее вы истинный Сикомб и в наружности, и в речах, и, можно сказать, в поведении – неужели они отреклись бы от вас?
– Они не признают меня – и довольно об этом.
– Вы сожалеете, Уильям?
– Нет.
– Почему нет, молодой человек?
– Потому что к этим людям я никогда не питал симпатии.
– Как бы то ни было, вы из их породы.
– Это еще раз доказывает, что вы мало обо мне знаете; я сын своей матери, но не племянник дядюшек.
– Это пока; один из ваших родственников – лорд, хотя, пожалуй, ничем себя не прославивший и не слишком-то могущественный; зато другой – достопочтенная особа; вы можете от этого немало выиграть.
– Ничего подобного, мистер Хансден. Да будет вам известно, даже когда я и хотел покориться своим дядюшкам, я не мог гнуться перед ними с достаточной грациозностью, чтобы снискать их любовь. Я скорее пожертвую своим покоем и благополучием, нежели попытаюсь вернуть покровительство родственников.
– Допустим; и ваш мудрый план изначально состоял в том, чтобы рассчитывать на собственные средства?
– Совершенно верно. Я должен рассчитывать лишь на себя до самой смерти, потому как я не могу ни понять, ни перенять, ни придумать тех средств и способов, которыми пользуются некоторые.
Хансден зевнул.
– Ладно, – сказал он, – во всем этом для меня ясно только одно: меня это не касается. – Он потянулся и снова зевнул. – Интересно, который час, у меня на семь условлена встреча.
– По моим часам без четверти семь.
– Ну, тогда я пойду. – Он поднялся. – Больше вы не сунетесь в коммерцию? – поинтересовался он, задержавшись у камина и облокотясь о полку.
– Нет, не думаю.
– Глупость сделаете, ежели сунетесь. Может, при всем при том вам лучше передумать насчет предложения дядюшек и стать пастором?
– Для этого мне надо полностью переродиться – и внешне и внутренне. Истинный священник должен быть лучшим из людей.
– Неужели! Вы так считаете? – оборвал он меня с издевкой.
– Да. Но во мне нет тех особенных качеств, что потребны для хорошего пастора; и чем браться за то, к чему у меня нет призвания, я лучше пойду на крайние лишения.
– Да, на такого заказчика чрезвычайно трудно угодить! Вы не желаете быть ни коммерсантом, ни пастором; вы не можете стать ни адвокатом, ни доктором; для праздного же существования у вас нет средств. Я рекомендовал бы вам выехать за границу.
– Как! Без денег?
– В поисках денег, молодой человек. Вы говорите по-французски – с отвратительным английским акцентом, разумеется, но все ж таки говорите. Отправляйтесь на континент – может, там вам что-нибудь подвернется.
– Видит бог, как хотелось бы мне отсюда уехать! – воскликнул я с жаром.
– Вот и поезжайте! Какой черт вас тут держит? До Брюсселя, например, вы можете добраться за пять-шесть фунтов, если умеете экономить.
– Нужда научит, если еще сам не научился.
– Тогда отправляйтесь, и да поможет вам ваша смышленость. Брюссель я знаю почти как К*** и уверен: вам он больше подойдет, нежели, к примеру, Лондон.
– Но работа, мистер Хансден! Мне надо ехать туда, где я смогу получить место; а в Брюсселе где я найду работу и у кого раздобуду рекомендацию?
– В вас говорит осторожность. Шага ступить не можете, если не знаком каждый дюйм пути. У вас найдется лист бумаги, перо и чернила?
– Надеюсь.
Я с живостью все это раздобыл, догадавшись, что он намерен сделать.
Хансден сел, черкнул несколько строк, сложил лист, запечатал и надписал письмо, затем вручил мне.
– Итак, мистер Осторожник, у вас будет первопроходец, который обрубит первые сучья трудностей на вашем пути. Я уже понял, юноша, вы не из тех, кто кинется куда-то очертя голову, не зная, как оттуда выбраться, – и вы правы. Безрассудство мне претит, и ничто никогда не заставит меня принять какое-либо участие в таком человеке. Тот, кто безрассуден в собственных делах, в десять раз безрассуднее по отношению к друзьям.
– Это рекомендательное письмо, полагаю? – спросил я, повертев в руках конверт с его посланием.
– Да. С ним в кармане вы не рискуете впасть в абсолютную нищету, что было бы для вас все равно что полная деградация – я бы, во всяком случае, считал именно так. Человек, которому вы передадите это письмо, обычно знает два-три вакантных места, куда возьмут по его рекомендации.
– Это вполне меня устроит, – сказал я.
– Прекрасно; так где ж ваша благодарность? – потребовал мистер Хансден. – Вы вообще знаете, как сказать спасибо?
– У меня есть пять фунтов и еще часы, которые моя крестная, которой я никогда не видел, подарила мне восемнадцать лет назад, – с достоинством ответил я; и тогда, и в дальнейшем я считал себя счастливцем оттого, что не завидовал никому в христианском мире.
– Но ваша благодарность?..
– Я очень скоро уеду, мистер Хансден; если все будет хорошо – уеду завтра; ни дня не останусь дольше, чем вынудят дела.
– Все это прекрасно, но с вашей стороны было бы приличнее сначала отдать должное моему участию. Торопитесь! Сейчас пробьет семь – и я жду, когда меня поблагодарят.
– Будьте так любезны, посторонитесь, мистер Хансден: мне нужен ключ, что лежит с краю на камине. Прежде чем лечь спать, я сложу чемодан.
В доме пробило семь.
– Молодой человек, оказывается, невежа, – сказал Хансден и, забрав с полки шляпу, вышел из комнаты, тихонько посмеиваясь.
Я чуть не бросился за ним вдогонку: я действительно собирался следующим утром выехать из К*** и, конечно, уже никак не мог с ним попрощаться.
– Ну ничего, – сказал я себе. – Когда-нибудь мы еще повстречаемся.
Глава 7
Читатель! Возможно, вы никогда не бывали в Бельгии? И вам не случилось узнать облик этой страны? И в вашей памяти не запечатлены черты ее, как в моей? Три – нет, четыре картины висят по стенам той кельи, где, как полотна, хранятся мои воспоминания. Первая – Итон. В этой картине все – в перспективе все – отдаленное, миниатюрное, но свежее, зеленое, росистое, с весенним небом, полным сияющих облачков; впрочем, не все мое детство было солнечным – в нем были свои тучи, своя стужа и бури.
Вторая картина – К*** – огромная, закоптелая; полотно растрескавшееся и продымленное; желтое небо, черные от копоти тучи; ни солнца, ни лазури; даже зелень предместья грязная, отравленная. На редкость унылая картина!
Третья – Бельгия; и на этой картине я задержусь. Что же касается четвертой – она скрыта занавесом, который я, может статься, впоследствии отдерну, а может, и нет: зависит от того, сочту ли я это уместным и возможным. Как бы то ни было, сейчас он должен висеть в неприкосновенности.
Бельгия! Лишенное поэзии
