политической волей, так и расчетами многих мелких инвесторов на то, что они выиграют от роста цен на землю. Хаусманн, по словам Питера Холла, «играл на будущее».
Префектом двигали три страсти: любовь к геометрии, желание создать полезные и приятные пространства, такие как бульвары, по которым можно было бы проезжать и прогуливаться для отдыха, и стремление поставить Париж на вершину мегаполисов. Город должен был стать чудом света, и после 1870 года он действительно воспринимался именно так. При всей масштабности технических работ по перестройке целого городского ядра Хаусманн и его коллеги уделили большое внимание и эстетическим деталям, успешно адаптировав парижский классицизм XVII-XVIII веков к размерам массового города. Стилистическое единство скрепляло проект, а местные вариации и высокое качество архитектурного исполнения не допускали монотонности. Основным элементом стал пятиэтажный жилой дом, фасады которого образовывали единые горизонтальные линии вдоль новых бульваров, вездесущий известняк которых массово привозили в Париж по новым железным дорогам. Площади и памятники придали городскому пейзажу характерную структуру.
Вторая форма городского планирования имеет немецкую специфику. В Германии определенная традиция планирования сочеталась с традицией сильных местных органов власти. Более позднее начало индустриализации по сравнению с Великобританией и некоторыми другими странами Западной Европы позволило ознакомиться с проблемами быстрорастущих современных крупных городов и своевременно искать пути их решения. Немецкая модель градостроительства была ориентирована не столько на грандиозную перестройку центров городов, сколько на рост периферии; по сути, речь шла о расширении. Это началось в середине 1870-х годов и переросло в комплексное городское планирование в начале 1890-х годов. На рубеже веков Германия считалась образцом упорядоченного городского развития и целостного планирования города как социального пространства, транспортной системы, эстетического ансамбля и совокупности частной недвижимости. Иными словами, планирование развития координировалось на ранних этапах и образцово, с осознанием необходимости нормативного планирования.
По сравнению с Францией и Германией у Британии не было по-настоящему характерной модели, если не считать таковой ее раннюю и сильную озабоченность общественности вопросами городской гигиены. Лондон был довольно консервативно перестроен после Великого пожара 1666 г., и после работ на Риджент-стрит в 1820-х годах, соединивших дворец принца-регента (Карлтон-хаус) с новым Риджент-парком на севере, дальнейшее строительство не носило столь радикального характера. Риджент-стрит стала первой новой главной улицей после столетий незавершенных проектов, проложенной через густонаселенное ядро европейского города.
В Лондоне было много зданий и преобразований, но ничто не могло сравниться с великим достижением Хаусмана. Чтобы найти другой пример подобной энергии, мы должны обратиться к империи и строительству новой столицы для Индии. Работы над ней начались незадолго до Первой мировой войны и были завершены лишь в 1930-е годы: по этой причине, а также в силу своего основного модернизационного импульса, несмотря на многие ориенталистские штрихи, она выходит за рамки (как бы они ни определялись) XIX века. Однако имперская политическая воля к запуску и финансированию проекта (точнее, к тому, чтобы заставить налогоплательщиков финансировать его) несет в себе черты довоенного периода, когда британцам нравилось думать, что колониальное господство будет длиться вечно, или почти вечно. В Дели архитекторы Эдвин Люйтенс и Герберт Бейкер, опираясь на большой отдел планирования и индийскую рабочую силу численностью до 30 тыс. человек, могли реализовать грандиозные замыслы, для которых не было условий ни в родной стране, ни где-либо еще в империи. В результате получился не столько нормально функционирующий, "благоустроенный" город, сколько престижный урбанистический комплекс, но - в отличие от Ханоя 1880-х годов или безжалостно вульгарного плана Альберта Шпеера для столицы "Великой германской мировой империи" - в нем имперская эстетика грубо провозглашала свое превосходство. Дом вице-короля, правительственные учреждения и представительства крупных княжеств должны были составлять гармоничный ансамбль вместе с государственными архивами, садами, фонтанами и аллеями.
Нью-Дели Люйтенса и Бейкера должен был стать стилистическим синтезом, в котором давно привнесенные архитектурные идиомы слились с индийскими элементами мусульманского или индуистского происхождения. Люйтенс внимательно изучал работы ранних градостроителей, особенно Париж Хаусмана и Вашингтон Энфана. Будучи знакомым как с эскизами городов-садов (старая исламская идея, недавно возрожденная в Европе), так и с последними течениями архитектурного модернизма, он питал глубокое отвращение к викторианской напыщенности, которую увидел на железнодорожной станции в Бомбее. Не в Европе, и даже не в Вашингтоне или Канберре (новая столица Австралии с 1911 года), а в Индии, на почве древней архитектурной традиции, в конце эпохи, которая является объектом нашего исследования, развернулась величайшая феерия градостроительства. В поверхностях и прямых линиях, созданных Люйтенсом и Бейкером, мы видим "декитшизированный" Восток в сочетании с модернистским отвращением к орнаменту, воплощенным точным современником Люйтенса, австрийским архитектором Адольфом Лоосом. Это придало их поствикторианской архитектуре определенную вневременность, приблизив ее к культурному синтезу в камне.
Проект в Нью-Дели был уникальным, и таким он и останется. Модернизм, ставший универсальным языком архитектуры ХХ века, зародился на другом конце света, в 1880-х годах, когда в Чикаго выросли первые небоскребы, выражающие новый стиль в своем внешнем облике. Комплекс зданий Монаднок (1889-93 гг.) - пожалуй, первое здание, которое наблюдатель спонтанно относит к новой эпохе в архитектуре. До 1910-х годов не было технической возможности строить небоскребы более пятидесяти этажей. Долгое время этот модернизм оставался американским: то, что проектировщики и архитекторы все чаще образовывали своеобразный интернационал - изучали работы друг друга, совершали поездки, обменивались опытом, - или то, что стилистические заимствования и передача технологий стали совершенно нормальным явлением, вовсе не означало глобальной гомогенизации вкусов. Самыми впечатляющими новыми зданиями в Мадриде XIX века были огромные арены для корриды - не обязательно экспортный хит. Европейцы не так охотно приняли небоскреб, как американское видение пригорода. Градостроители Старого Света боролись с непропорционально большой высотой и с тем, что они закрывают вид на церкви и общественные здания.
_________________
Девятнадцатый век был одним из самых важных в многомиллионной истории города как материальной структуры и образа жизни. С точки зрения 1900 года, а тем более 1920-х годов, он представляется эпохой зарождения городского модернизма. Обратная преемственность с ранним модерном слабее, чем прямая с ХХ веком. Вплоть до роста "мегаполисов" и уничтожения расстояний телекоммуникациями и информационными технологиями все черты современного урбанизма зародились в XIX веке. Даже автомобильная эра маячила на горизонте, если еще не наступила тирания автомобиля над всеми городами мира.
Что же осталось от аккуратных культурных типов, которые так любила выделять старая городская социология, а также современная городская география? Даже для досовременного периода различия между "европейскими", "китайскими" и "исламскими" городами стали менее резкими и яркими для современного исследователя глобальной истории городов; функциональное сходство проявляется не
