«Я не могу даже с девчонкой справиться».
Хотелось разрыдаться — от страха, от острого чувства собственного бессилия. От понимания, что один взгляд в его сторону — и все. Милые девушки убьют его, мимоходом, для забавы, и даже не вспомнят об этом на следующий день.
— Всё же, я убеждена, фроляйн Генриетта, что сказанное Вами — полная чушь, — произнесла компаньонка. Она изъяснялась по-немецки, беглец понимал этот язык с пятого на десятое, но девушка говорила медленно, тщательно выговаривая каждое слово, будто бы закончив длительное обдумывание. Поэтому он понял почти все. В том числе и явственное «Вами» — с большой буквы.
— Неужели?.. — второй голос. Видимо наследницы.
Страшно слушать. Страшно повернуть голову даже на волосок. Один лишь их взгляд… И моторы все ближе — погоня ходит сужающимися кругами, исходя радостными воплями, смехом.
Удар. Грохот — страшный, раскалывающий вселенную. И снова удар. Выстрел? Его уже убили?
Неужели именно так и выглядит смерть…
Его со страшной силой бросило вверх. Где-то совсем рядом взревел клаксон и, почти одновременно на африканскую пустыню пролился отборный мат на полудюжине языков.
— Чунго! Протри глаза, он же в человеческий рост!
— Что? Лек мих ам арш!
— Хальт ди фоцце, йото!..
Жуткая смесь французского, испанского и немецкого, искаженная глотками, привыкшими к собственным наречиям, вернула его к жизни. Вырвала из кошмара, повторявшегося вновь и вновь.
Проклятый пень, не замеченный первым водителем маленького каравана, остался позади, выброшенный из-под неудачливой машины. Им повезло, что во главе колонны шёл оригинальный парижский «Renault MH Sahara».
— Хольг, подъем, — повторила Родригес, не выпуская автомобильный руль, чуть повернув голову в сторону заснувшего командира. — Скоро пять часов, время кричальника.
Хольг поморщился, повел плечами, насколько позволяло тесное сиденье. Прищурился, глядя на часы — круглые, на вид старые, как сама Африка. Сияющие психоделической смесью красок облезлого и окислившегося корпуса.
Точно, без четверти пять.
Он поправил старый надежный БАР под рукой, привычно провел рукой по увеличенному магазину на двадцать пять патронов.
— Тормозим, — негромко скомандовал фюрер, зажав тангенту малой рации. — В сторону вправо. Макс, тащи стреляло на крышу. Хохол, знаешь, что делать. Негры — по сторонам. Чжу крутит шарманку.
Небольшой караван из трех машин сбавил скорость и собрался из растянутой цепочки в плотную группу. Родригес сдула некстати упавшую на лицо прядь светлых волос и выкрутила руль в сторону, съезжая с трассы.
Кругом расстилался какой-то почти марсианский пейзаж. Унылая равнина, в которой торчали беспорядочно разбросанные горы, не горы, в общем какие-то «образования», похожие на расшатанные серо-желтые зубы курильщика. Песок, камни и низкое небо, готовое обвалиться на голову всем миру. Все тоскливое, печальное, безысходное.
Машины стали тесно, нос к корме, все три одна за другой. Два трехосных «Рено» и старый французский грузовик с крытым кузовом. Родригес повернула ключ зажигания, мотор затих. Девушка пригладила волосы, сноровисто достала здоровенный револьвер «Echeverria» и провернула барабан. Хольг открыл скрипучую дверцу со своей стороны и выбрался наружу. Как обычно — было нелегко, нога не поддерживала такую эквилибристику. И как обычно — он справился, почти без заминки, ухватившись за специально привинченную для опоры скобу.
БАР он повесил на шею, под правую руку. Тяжелая железка успокаивала, делилась малой толикой уверенности. А уверенности командиру сейчас и не хватало, так что заемная была весьма к месту.
Особых команд не требовалось, каждый и так знал, что ему делать. Быкообразный Максвелл, светя рыжей щетиной, как сигнальный фонарь, сноровисто полез на крышу передового Рено, захватив свой любимый «Энфилд» с диоптрическим прицелом. Хохол, он же Кот, вытащил из замыкающего автомобиля «стрекотальник» — русский пулемет ЛД под пистолетный патрон — и двинулся назад, искать наилучшую позицию. При этом он шепотом, мешая русский с малоросским, ругал диспозицию — каменные пики частично перекрывали обзор и обстрел с любой точки. Как ни встань, все равно останутся мертвые зоны. Два негра-аскари[226] составили фланговое охранение, их затрепанные шинели, представлявшие собой скорее сшитые воедино лохмотья, прекрасно сливались с унылым песком.
— Не вижу ни черта, — лаконично сообщил сверху Максвелл. — Пусто.
Хольг достал из затертого кожаного футляра старый полевой бинокль и обозрел окрестности. После чего согласился со снайпером ганзы — действительно, ничего. Глянул на часы. Еще десять минут.
Кушнаф и Родригес тем временем растянули антенну. Чжу крутил настройки радиоприемника, через открытую дверцу грузовика доносились хрипы и треск помех. Тряска снова сбила настройку сложного агрегата, приходилось все подстраивать заново.
— Успею, командир, — нервно пообещал Чжу, вращая центральный верньер. На его бритой голове выступили капли пота.
— Успей, — холодно посоветовал Хольг, пряча бинокль. Чжу занервничал еще больше, впрочем, это было его нормальным и привычным состоянием. Родригес как обычно прокомментировала ситуацию короткой тирадой на испанском. Ее никто не понял, но звучало красиво.
Наконец через треснувший динамик донеслось:
— …с появлением социализма в принципе реализма и с науськиванием журнализма в животной шкурке, эмпирически внушается народу материализм, принцип слепого дарвинизма, принцип зависти на ЧУЖУЮ собственность, принцип САМОВЛАСТИЯ, при чём развивается взаимное раздражение в семейно-сословной жизни, всё и вся выходит из нормального состояния условий, при которых общественная жизнь только и возможна, единодушие народности исчезает, и слагается в народе как бы в девиз его жизни: «Горшок пустой, да сам большой»!
— Есть, — выдохнул Чжу, преданно глядя снизу-вверх на Хольга. Его худое желтоватое лицо этнического ханьца светилось искренней светлой радостью. Командир ограничился скупым кивком и еще более скупой улыбкой — дескать, молодец.
Хольг отвернулся и посмотрел на дорогу, убегавшую вдаль широкими загибами. Точнее на полосу, условно схожую с «дорогой», ведущую в потребном направлении. Мрачно глянул в небо, критически прищурился в сторону негров, добросовестно прилегших за камнями с оружием наготове.
Чжу еще немного подкрутил настройки, добившись вполне чистого звучания. Сейчас голос еще немного поорет, а затем начнется самое главное…
— При таком бессознательном знании СОЦИАЛИЗМА, этого орудия ЛОЙЛОВЩИНЫ, внушившее всё СКВЕРНОЕ в склад народного воззрения, — вещал динамик. — Потребность в дружелюбной семейной жизни начинает слабеть, развивается взаимное семейное раздражение, вызывается потребность раздела, причём подорвались и условия крестьянского коннозаводства, а с тем и условия хлебородия, то есть народного продовольствия…
Кушнаф залез обратно в машину, крутя колечками пышные усы и бормоча под нос что-то неодобрительное. Чжу убавил, было, звук, но со стороны донеслось:
— Оставь, пусть галдит.
Хольг бросил удивлённый взгляд на Кота. Задумчиво грызущий кончик длинного уса малоросс, именовавший себя не иначе как вольным казаком Новомосковского Казачьего Войска, был последним из тех, кто мог бы слушать проповеди отца Петра. Или Сумасшедшего Петера — кому как нравится.
Петр Тибо-Бриньоль[227] настолько выделялся на поприще духовного рвения и борьбы с тлетворными веяниями современности (начиная с электричества, которое являлось несомненной причиной падения нравов), что последовательно лишился епархий сначала в Санкт-Петербурге, затем в Киеве и в Вологде и наконец оказался настолько далеко за пределами Империи, насколько это было возможно. Единственное, что ему теперь оставалось, так это нести свет истины погрязшим в варварстве чернокожим и буйному сброду кригскнехтов. В том числе посредством столь нелюбимой им современной техники.
