— Гильермо Леон Боскэ, — машинально ответил монах, все происходящее удивляло его безмерно. Обитель была маленькой и практически никогда не удостаивалась визитов сколь-нибудь высоких особ. Поэтому Гильермо очень слабо представлял себе, как должны выглядеть и вести себя столь близкие к святому престолу люди, как епископы и кардиналы. Но в любом случае — как-то совершенно по-иному.
Он устыдил себя за недостойные, неправильные мысли и склонил голову под пронизывающим взглядом Морхауза.
— Я подкидыш и не знал своих родителей. «Bosque» по-испански «лес», меня нашли на окраине города, почти в лесу… кажется. А Леоном меня назвали в честь Леона Тавматурга…
— Святого из Равенны, — продолжил кардинал, перебирая четки из розового коралла на шелковой нити. — Умер в семьсот шестьдесят пятом году.
Гильермо никогда не считал себя знатоком человеческих душ, но ему показалось… показалось, что могущественный князь церкви испытывает странное неудобство. Словно ему что-то нужно от обычного монаха, и сия нужда с одной стороны велика, с другой — крепко смущает нуждающегося.
— Скажите, Гильермо, — на этот раз Морхауз решил обойтись без «брата», и это немного укололо монаха. — Я слышал…
Кардинал резко поднялся со стула и прошелся по маленькому скрипторию. Яркий огонек керосиновой лампы запрыгал в стеклянной трубке, скрипнули гладко оструганные и пригнанные доски пола. Гильермо невольно отметил, что у кардинала немного укороченная дорожная сутана и отменно сшитые кожаные туфли с длинными носами и рантом. В кожевенном деле монах чуть-чуть разбирался, монахи вели почти что натуральное хозяйство, обеспечивая себя большинством повседневной утвари. Кардинал остановился у высокого стола, старого и буквально черного от времени. В задумчивости постучал по дереву костяшками пальцев. На пальце сверкнул перстень с рубином, большой граненый камень поймал луч света и метнул в глаз Гильермо, словно беспощадную стрелу.
— Скажите… до меня дошли слухи, что вы играете в го?
— Нет, простите, это ошибка, — качнул головой Гильермо, морща лоб в недоумении. — Я не знаю, что это такое.
— Я так и думал, — досадливо махнул рукой Морхауз. — Так и думал, — повторил он с неприкрытым разочарованием. — Ступайте, брат, простите, что задержал вас на ночь глядя.
— Я не знаю, что такое го, — на всякий случай уточнил Гильермо. — Я умею играть в сеги. И даже немного… играю по переписке.
— Сеги?.. — поднял лохматую бровь кардинал. Его прищуренный глаз сверкнул, соперничая в яркости с рубином в перстне. В голосе князя разочарование смешалось с малой толикой любопытства. — Первый раз слышу об этой… сеге.
— Я могу показать, — несмело улыбнулся Гильермо. — С вашего дозволения, сейчас принесу все необходимое.
— Это похоже… на шахматы и шашки одновременно, — отметил кардинал, всматриваясь в доску и горстку пятиугольных деревянных плашек на ней. Он провел рукой по доске в то время, как Гильермо разделял плашки на две группы — одна с красными значками, другая с зелеными. — Вы сами все это сделали?
— Да, — ответил монах, стараясь побороть приступ гордыни. — Я немного столярничаю, а здесь не сложная работа. Канон требовал, чтобы клетки не рисовались, а вырезались особым образом, лезвием меча. Но я подумал, что обычный нож тоже подойдет.
Он ловко расставил фигурки — плоские, похожие на маленькие наконечники стрел. Кардиналу красные, себе же оставил зеленые.
— Это похоже на шахматы, — вымолвил Гильермо. — И даже фигуры именуются сходным образом. Но есть два основных различия. Первое — «съеденные» фигуры не «умирают» безвозвратно.
Как бы иллюстрируя сказанное монах взял плашку с красной закорючкой и положил ее по правую руку от себя.
— Допустим, я ее «съел». Она снимается с доски и теперь находится в моей руке, так и называется — «в руке». Или «в резерве». И теперь, в любой момент, когда сочту нужным, вместо своего хода я могу выставить ее на доску, уже как свою.
— А если в резерве или «в руке» несколько фигур? — уточнил кардинал, в чьих глазах мелькнул отблеск интереса.
— Одну, любую, по выбору игрока, за один ход. Это первое ключевое отличие. А второе — на каждой стороне три последние линии называются «полосой переворота». Фигура, которая дошла до вражеской полосы, не обязана, но может быть перевернута.
Гильермо поднял одну из своих плашек и покрутил ее, показывая, что символы на обеих сторонах разнятся.
— То есть каждая фигура имеет alter ego, вторую ипостась, скрытую до времени?
— Да, так и есть.
— То есть… — кардинал в задумчивости погладил подбородок. — Следует одновременно держать в уме обстановку на доске, взятые противником фигуры и возможные превращения на «полосе»?
— Именно так! — подтвердил монах. — Мой соперник говорит…
— Соперник?.. — с непонятным выражением протянул Морхауз.
— Да, игрок… он с другого конца света… — смутился Гильермо. — Я нашел описание этой игры в одном старом журнале, немецком. Написал в редакцию, там неожиданно ответили и даже подсказали, как найти партнера и сыграть по переписке. Есть игрок, в Японии, мы списываемся и так разыгрываем партию. Обычно получается один ход в две-три недели. Но мы никуда не торопимся. Я отправляю и получаю почту в городке, что по дороге дальше к северу, он называется…
— Я знаю, как он именуется.
— Да, простите, — Гильермо виновато улыбнулся. — Простите.
— Переписка с неизвестным японцем, — критически заметил Морхауз. — Может быть даже буддистом? Или… женщиной?
— Я не знаю, — еще более виновато сутулился Гильермо, проклиная ту минуту, когда решился признаться в своем скромном увлечении. — Мы только обмениваемся записями ходов…
— Так или иначе, — неожиданно сказал кардинал, улыбнувшись чуть-чуть дружелюбнее. — Переписка не есть прегрешение пред Богом или проступок пред Церковью. А в этой игре я не вижу пагубного азарта, который способен привести к дурным последствиям. Успокойтесь, брат, я не считаю ваше увлечение чем-то недостойным и не стану вас порицать. Более того, слово Господне сейчас проникает в самые дальние уголки мира, и в той же Японии премьер-министр — католик. Как знать, быть может и ваша невинная игра приближает какую-нибудь заблудшую душу к свету истинной веры.
— Спаси… бо, — с искренней радостью выдохнул монах, запнувшись от избытка чувств. С его плеч словно гора свалилась.
Кардинал встал и, наконец, скинул пелерину, оставшись в дорожной сутане из тонкой шерсти, окрашенной в темно-фиолетовый, почти черный цвет.
— Интересная игра, — задумчиво поразмышлял вслух Морхауз, приглаживая встопорщенные волосы над ушами. Теперь он чуть меньше напоминал сердитую сову. — Она чем-то похожа на сражение… Хотя нет. Даже не поле боя.
Кардинал прищелкнул пальцами, словно пришпилив мысль громким звуком, не дав ей сбежать.
— Твоя фигура всегда может сыграть против тебя, там и тогда, когда этого захочет противник. Но и ты сам решаешь, убрать ли его фигуру в небытие или со временем использовать в своих целях. А то, что на виду и кажется очевидным, всегда имеет оборотную сторону и готово открыть ее в любой момент. Знаете, Леон…
Морхауз улыбнулся. На этот раз почти тепло, почти радушно. Почти совсем искренне.
— Если бы вы не находились на своем месте, а были, скажем, моим э-э-э… оппонентом в некоторых… сугубо богословских спорах, я бы, пожалуй, испугался ad extra, то есть до крайности. Человек, который играет в такую игру — должен быть весьма опасным противником. Игра дипломата, интригана…
Морхауз сделал многозначительную паузу. Похоже капризное раздражение покинуло его окончательно, уступив место саркастическому добродушию.
— Убийцы, наконец.
— Suum cuique, — ответил Гильермо, которому с одной стороны стало радостно из-за того, что гроза вроде прошла, а с другой — было немного обидно из-за того, что кардинал расшифровывает простейшие латинские обороты, словно недоучке какому. — Каждому свое.
