в позднейших летописных сводах, принадлежавших уже времени Московского единодержавия и составленных под влиянием и надзором Московского правительства (Софийский, Воскресенский, Никоновский, Степенная Книга и др.). Сюда, наряду с подобными записками о событиях, вносились многие из тех исторических сказаний и умильных повестей, о которых мы говорили выше (об Александре Невском, Михаиле Тверском, Димитрии Донском и пр.), вносились жития святых, выписки из хронографов, записки путешественников, судебные уставы, послания, завещания и т. п. Таким образом эти своды можно назвать собственно летописными сборниками. Нелегко теперь выделить из них то, что принадлежало непосредственно тем безыменным летописцам, которые вели погодные записки по поручению князей или епископов. На государственный характер этих записок указывает, например, следующая заметка одного московского летописца под 1409 годом (сохранившаяся в Никоновском своде). Описав бедственное нашествие на Москву Эдигеевой рати, он как бы в оправдание себя ссылается на образец «начального летословца Киевского», когда «первые наши властодержцы без гнева повелевающе вся добрая и недобрая прилунившаяся написовати; яко же при Володимире Мономахе онаго великого Сильвестра Выдобыжского неукрашая пишущего да аще хощеши прочти тамо прилежно». В конце XIII века, как мы видели, Мстислав Львович Волынский в наказание Берестьянам за их крамолу велел известие о ней внести в Волынскую летопись. В XV веке, во время спора Юрия Дмитриевича с племянником Василием в Орде первый старался подкрепить свои притязания ссылкою на летописи. А сын Василия Иван III, как увидим, доказывал новгородцам их неправды, также ссылаясь на летописи. Следовательно, летописи не только служили чтением для людей любознательных, но имели и прямое приложение в делах политических или правительственных. При составлении сводов нередко к событию, записанному под известным годом, прибавлялись известия или рассказы, сложившиеся об этом событии гораздо позднее, и только иногда случайная заметка дает нам понятие о такой вставке.
Например, в позднейших, т. е. Московских, сводах под 1415 годом при известии о рождении Василию Дмитриевичу сына Василия рассказывается следующее. Роды были трудные: Софья Витовтовна долго мучилась и казалась близкою к смерти. В то время за Москвой-рекой в монастыре Иоанна Предтечи «под бором» жил некий святой старец. Великий князь посылает к нему, чтобы помолился о его княгине. Старец отвечал посланному: «поди и скажи Великому князю, чтобы помолился Господу Богу, Пречистой Его Матери и великому мученику Логину Сотнику, понеже он дан от Бога помощником всему роду вашему; а о княгине своей не скорби, здрава будет и в сей вечер родит сына, наследника тебе»; еже и бысть. В час этого рождения к духовнику Великого князя, сидевшему в своей келье в Спасском (придворном) монастыре, кто-то постучался в дверь и сказал: «иди, нареки имя великому князю Василий». Духовник вышел из келий, но у дверей никого не было; однако он пошел во дворец, и дорогою повстречал посланного, который шел звать его за тем, чтобы наречь имя новорожденному сыну великого князя. Духовник нарек его Василием, и потом тщетно разыскивал того, кто стучался к нему в дверь. Этот рассказ в летописях приводится без всяких пояснений о том, из какого источника он заимствован. Но в одном своде (Воскресенском) сохранилась в конце рассказа такая заметка: «мне же о сем Стефан дьяк сказа, а о прежнем проречении старца Дементий печатник, а сему поведа великая княгиня Мария». Эта великая княгиня, конечно, есть не кто иная, как Мария Ярославна, супруга Василия Темного, пережившая его многими годами. Отсюда мы заключаем, что легенда, связанная с рождением Василия Васильевича, вставлена в летопись не ранее последней четверти XV века, и принадлежит к тем благочестивым сказаниям, которые имели целью прославление рода великих князей Московских.
Местный или областной характер летописей неизбежно выражался как в явном пристрастии к своим князьям или иерархам, так и в неприязненном тоне по отношению к другим областям, с которыми случались столкновения. Суздальско-Московские летописцы, например, иногда недружелюбно относятся к рязанцам и новгородцам; а новгородские к тверичам и москвичам. Такие взаимные отношения летописцев необходимо поэтому брать в расчет при оценке их известий. Новгородские летописи в эту эпоху, как и прежде, составляли особую группу; они велись, конечно, под надзором владычним, в духе новгородской самобытности и следили преимущественно за событиями своей земли. С XIV века, когда Псков приобрел политическую самостоятельность, появляются особые летописи Псковские.
В Западной и Литовской Руси в XIV и XV веке продолжали вестись летописи на русском языке; они повествуют, собственно, о деяниях князей Литовских и преимущественно о роде Гедимина. Известия этих летописей находим в нескольких позднейших летописных сводах и у некоторых польских хронистов, например, у известного Длугоша, писавшего во второй половине XV века{90}.
Относительно самого вещества, на котором писали в древней Руси, в XIV веке происходит важная перемена: вместо прежних харатейных или пергаменных, встречаем рукописи, писанные на бумаге хлопчатой и тряпичной. А в конце этого столетия в Северо-Восточной Руси, судя по летописям, вместо марта новый год начинается с сентября; но летосчисление по-прежнему ведется от сотворения мира. Что касается до самого письма, то в рукописях XIV и XV веков преобладает так называемый полуустав.
Многие рукописи данной эпохи, также, как предыдущей, обильно украшены миниатюрами, т. е. рисунками заглавных букв и заставок. В обозрении предыдущего периода мы заметили, что древние русские живописцы в этой отрасли искусства (в орнаменте) проявили немало самобытного художественного творчества, на основе византийских и югославянских образцов. Любопытно, что дальнейшие успехи миниатюрной живописи продолжались у нас и в эпоху татарского ига: прихотливое сочетание человеческих фигур и разных звериных чудовищ, грифонов и драконов, переплетенных ремнями и змеиными хвостами, изображенных яркими и вместе нежными красками — это ласкающее глаз узорочье достигает замечательной степени своеобразного развития именно в рукописях XIV века. Впрочем, подобные рукописи большею частию относятся к письменности новгородской, следовательно, к тому краю, который менее других испытывал на себе непосредственный гнет от варваров. В рукописных орнаментах XV века заметен уже явный упадок этого самобытно развившегося русского стиля (так назыв. «тератологического», т. е. звериного); следовательно, общий упадок просвещения и более свободного развития и тут оказал свое действие. В этих орнаментах вновь является близкое подражание рукописям византийским и болгаросербским, преимущественно исполненным в Афонских монастырях; что соответствует, указанному выше, усилившемуся с конца XIV века византийско-славянскому влиянию на нашу письменность вообще. На место затейливых звериных и человеческих фигур в рукописных орнаментах теперь преобладают вплетающиеся друг в друга кружки и решетчатые сплетения из ремней.
В отделе иконописания Русское искусство этой эпохи продолжало строго держаться византийских образцов, и учителями нашими по-прежнему являлись греки, о чем ясно
