На Гассана теперь все смотрели по-новому: мало того что он выдержал вступительное испытание, так третьего дня от главного кади забежал посыльный со словами — все, готова вольная, платите, мол, пошлину и забирайте. Махтуба посмотрела-посмотрела в сторону закрытых дверей в сад, за которыми маячила неподвижная и белая как призрак фигурка хозяина, и вытряхнула из шкатулки сбережения — все тридцать пять динаров. Еще пять золотых наскребли по поясам и башмакам другие невольники, и теперь со вчерашнего дня Гассан, до сих пор не веря в свою удачу, обретался в «правовом положении», как мудрено выражался сейид, свободного верующего ашшарита — и к тому же ученика медресе Мустансирийа.
Однако в ответ на вздыхания Самухи Гассан не остался в долгу и поддал того локтем в бок:
— А ты-то небось спишь и видишь как на Хорасан пойдешь, там девушки, говорят, ух какие красивые!
Самуха заржал:
— Нее!
— Чего не, главно дело! Возьмем, к примеру, Балх какой-нибудь, так все харимы наши будут!
— Неее, я дурак, конечно, но воинское Уложение о наказаниях прочел! За чужой харим сейид меня вешать будет, а я не хочу!
И тут Махтуба крикнула им из соседней комнаты:
— Ну будет языки чесать! Хорасан, Хорасан! Чего не видели вы в том Хорасане! Харимов им захотелось! Под носом бы лучше посмотрели, горе-вояки, а то вы и в самом деле довоююетесь, пожалуй, до виселицы, да помилует нас Всевышний! Ты, Самуха, как есть готовый висельник, ну а ты, Гассан, ты бы послушал умных людей, я вот прекрасно помню, как говаривал старый господин Яхья ибн Сабайх, да будет доволен им Всевышний: ничто так не отвращает, как мужество в человеке, для воинских дел не предназначенном, да! Куда тебе походничать, Гассан, скажи мне на милость, а?
И мамушка всеми своими телесами выперлась обратно и наставила на Гассана обвиняющий перст. Но тот уперся:
— Я все равно поеду! До Рамазза мы всяко успеем!
— Тьфу на вас, — Махтуба лишь отмахнулась огромной, розовой с исподу пятерней. — Эй, Сухейя, Дана, чего встали вылупились? Что, все ковры на мужской половине перетряхнуты, лампы начищены, пыль протерта? Нет?.. А ну марш работать, о дочери греха, я продам вас в дома ремесленников, дома медников, дома красильщиков, чтоб вы знали, какое счастье вам было служить в благородной семье, а вы его проворонили…
Девушки мгновенно исчезли за деревянными резными дверями. Махтуба, ворча и шлепая босыми ногами по полу, пошла дальше. И тут Самуха с Гассаном наконец-то заметили: Дана с Сухейей снова сунулись в комнату и, прикрывая личики прозрачными платками, принялись хихикать и подталкивать друг друга локотками, постреливая подведенными глазками в сторону молодых людей.
Ошеломленно переглянувшись, те расплылись в одинаковых, неверяще счастливых улыбках. И пошли, а потом и побежали — вслед за девушками, туда, куда бубенцами, хрустальными шариками, колокольчиками раскатывался по темным комнатам огромного дома девичий смех.
Йан-нат-аль-Ариф,
четыре дня спустя
Каждый раз сердце Айши обмирало и колотилось, заходясь в тысяче недобрых и тысяче сладких предчувствий: где он? Скоро ли придет? Не случилось ли чего? А вдруг его схватят? И тут же она начинала улыбаться в ночную тьму за занавесями мирадора: кто же его схватит, ее ястреба, ее ветер, ее ночное тайное сердце?
Позванивая браслетами, Сальма разбирала прическу госпожи. В комнате было темновато, — горела лишь одна свеча смешанного с сандаловым маслом воска. Стоявшее перед Айшой зеркало заливал теплый желтый свет. Лицо невольницы не отражалось в маленьком кругляше полированного металла, но она чувствовала — Сальма улыбается.
Айша благодарно удержала руку девушки у себя на плече — я никогда не забуду, спасибо тебе, о Сальма. Та мягко отняла свои пальцы и продолжила вынимать длинные ханьские шпильки с золотыми коваными навершиями. Потом принялась разматывать длинную черную прядь, накрученную на центральный золотой валик — к его обеим сторонам на ханьский манер крепились цветы из сиреневого и алого шелка. Айша улыбнулась своему отражению в зеркале и промакнула губы влажным платком.
Нежно звякнули тоненькие браслеты, и руки Аззы заботливо подали ей низенькую корзинку с другими отрезами распаренного хлопка. Айша принялась прикладывать их к лицу и к глазам.
— Оставь нас, — отмахнулась она от невольницы.
Азза покорно попятилась к двери. После того, как Айша подарила мальчишке Утбу, они все стали гораздо покорнее. Говорили, что этот Ханид не потащил молодую избалованную рабыню к себе в бедный угол, а благоразумно отвел ее к торговцу. И сейчас радовался новому просторному дому среди тенистых парков аль-Мухаррима — нынче в той части столицы можно было снять жилище по весьма сходной цене.
Айша усмехнулась: в книгах наставлений говорилось, что раб должен бояться продажи, как животное коновала, — только тогда, мол, в доме будет порядок. Что ж, это оказалось сущей правдой.
— Сальма, — мягко обратилась она к девушке, — тебе пора войти в харим благородного человека. Нравится тебе кто-то нибудь?
По тому, как на мгновение замерли ласковые руки невольницы, по горячей сумятице вокруг ее разума, Айша поняла — кто-то нравится, и к тому же сильно.
— Ну?.. — ободряюще улыбнулась она, и снова провела ладонью по ее руке.
— Ох, госпожа… мое сердце бьется для Саида аль-Амина, о госпожа… Но где славный военачальник — и где бедная рабыня?
Айша засмеялась и похлопала ее по руке:
— Да ты и впрямь безумна от любви, Сальма. У него уже есть наложница, и они прекрасно ладят!
— Афра сейчас на сносях, — коротко ответила девушка и вновь взялась за гребешок.
— Ах ты змея, — Айша прыснула в широкий рукав ханьского ночного платья — ей нравились такие, на манер халата, но с широким запахом и с подпояской.
Сальма лишь испустила печальный вздох.
— Ну хорошо, я поговорю со свахой.
За ее спиной раздались придушенный писк и грохот — девушка благодарно бухнулась на колени на гулкий деревянный пол.
— Ох госпожа, ох госпожа… — и невольница припала к ее покрытой рукавом руке.
— Иди спать, Сальма, — ласково отмахнулась Айша.
Ночной прохладный ветерок отдувал белый прозрачный газ занавесей. Личные покои матери халифа находились на самом верху, на шестом этаже Младшего дворца. Четыре мирадора, по два с каждой выходящий на сады стороны, смотрели на тополя, акации и кипарисы нижних садов и Дворика канала. Снизу доносился успокаивающий плеск десятков струй — тоненькие фонтанчики выплескивались в длиннейший пруд. Стрекотали кузнечики, из садов большого дворца до сих пор долетали аккорды лютни и взрывы смеха.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
