Ниса продержалась семь дней. Жители города сражались наравне с тюрками гарнизона — дрались за каждый квартал, за каждую улицу, за каждый дом. Когда цитадель пала, укрывшиеся в четырех масджид города люди стали умолять о милости. А он, рассказывали чудом выжившие в резне люди, отдал приказ: не мучить, не калечить, не щадить. Джунгары выполнили его на совесть — к утру город был безупречно мертв.
Теперь наступала очередь Харата.
Степняки, плотным строем по пятеро, уже шли между зелеными, поросшими вековыми карагачами холмами предместий. Сотрясающая землю дробь копыт, свист и гиканье доносились до стоявших на башне военачальников.
Разбегающиеся с дороги люди, бросая поклажу и детей, пытались карабкаться вверх по склонам и укрываться среди надгробий кладбищ и разгораживающих бахчи оград. Люди колотили кулаками в наглухо запертые двери усадеб, лезли через их беленые глинобитные заборы. Джунгары хлестали плетьми тех, кто попадался им на дороге, — вопль ашшаритов поднимался к небу.
— Странно, — подал наконец голос Аббас ибн Раббьях, начальник гарнизона. — Почему они жгут Джам?
— Почему странно? — сквозь зубы отозвался Ирар.
От походного строя джунгар отделился большой отряд и, споро разматывая арканы, пошел врассыпную: степняки мчались на охоту за теми, кому нынче на рассвете предстояло умереть во рву Харата.
— Они уже сожгли два вилаята до него, — поправляя панцирный нагрудник, ответил ибн Раббьях.
На путаных улочках предместья столкнулись те, кто пытался пробиться к закрытым воротам цитадели, и те, кто от них бежал. Вопли и звуки ударов — отчаявшиеся люди принялись тузить друг друга с каким-то предсмертным остервенением — доносились до вершины Факельной башни.
— А знаешь, почему они два не трогают, а два жгут? — процедил Ирар.
— Знаю, — усмехнулся начальник гарнизона. — Тарик сказал, что джунгары не умеют считать до трех.
На северном тракте ничего не было видно из-за пыли — колонны беженцев тянулись до самого горизонта. Солнце уже перевалило за полдень.
На обходящей погибающий в огне Джам дороге показался отряд тяжелой джунгарской конницы. В голове колонны колыхался огромный туг с девятью длинными темными хвостами.
Ирар ибн Адхам стиснул зубы: к стенам его города шло Белое знамя степи. Сульдэ.
Ночь следующего дня
…— Не стреляйте! Не стреляйте! Мы послы! Послы!..
На большую площадь перед западными воротами цитадели стали выходить машущие руками люди.
Зарево пожара — предместье и городские кварталы полыхали с самого заката — разгоняло ночную тьму над оцепеневшей крепостью. В подсвеченном рыжими отблесками небе четко выделялись три круглые высокие башни с мелкими зубцами. На второй стене и над тяжелым квадратом нижних ворот молча толпились люди в факелами в руках. Окованные медью створы разошлись, и в щель, жалостно выкрикивая мольбу не стрелять, протискивались, один за одним, послы осажденных — все как один благообразные старцы в зеленых чалмах, с накинутыми на плечи талейсанами законников и ученых.
Переступая через валяющиеся в грязи трупы, послы подходили все ближе и ближе к ожидающим их всадникам.
Получив письмо за подписью Халафа ибн Халликана, амиля Харата, и Марваза ибн Умара, городского кади, Тарик приказал Онгуру и Чжочи прибыть к нему в ставку. В город они вошли поздно, уже ближе к полудню — защищавшие городскую стену воины ополчения и гарнизона отбивались отчаянно. Степняцкие кони цокали по безлюдным улицам — люди дрожали по подвалам. Над кварталами плыл дым и стояла медленно оседающая пыль.
Тарик запретил грабить Харат — горожане не оказали ему никакого сопротивления. Укрывшихся в Пятничной масджид он приказал выпустить — пусть расходятся по домам, сказал он. И молятся дома, потому что теперь здесь будет моя ставка. Письмо городских старейшин Тарику принесли сразу, как он вьехал под гулкие своды огромного здания под бирюзовым куполом. Тогда же перед западными воротами крепости погиб сунувшийся на вылазку гвардейский отряд. Ближе к ночи нерегиль соизволил согласиться принять посольство осажденных.
…Дикари, посвистывая, гнали послов через вымершие темные улицы, как стадо баранов, — тыкая в старые ссутулившиеся плечи древками копий, поддавая по затылкам кнутовищами.
Стиснув зубы, Рукн ад-Дин переступал измученными подагрой ногами — не упасть, твердил он себе. Выдержать. Выдержать. Старый имам понимал — стоит ему упасть, как Всевышний оставит его своей милостью. Ибо джунгары не знают о милости Всевышнего. Его просто забьют плетьми, заставляя встать.
Когда извилистое ущелье между дувалами вывело их на площадь перед Джума-масджид, старик восславил Милостивого. Перед высоким квадратным порталом горели костры — изразцы и позолота играли цветом в отблесках пламени. В розовое от пожара небо упирался черный палец минарета — на его круглой верхней башенке не горел фонарь. Окошки лестницы тоже были мертво черны. Неужели они не допустят ашшаритов на молитву, ведь завтра пятница и среди них есть верующие, ужаснулся Рукн ад-Дин. И чуть не растянулся в грязи, оскользнувшись в предательских кожаных туфлях в луже лошадиной мочи.
По-хозяйски покрикивая, дикарь пихнул его навершием нагайки в плечо. Рукн ад-Дин почти понимал его речь: живее, старые скоты, ругался джунгар, живее. Он не любит ждать.
Оскальзываясь и едва успевая переступать через яблоки конского навоза, они бежали через площадь к бирюзово-золотой, играющей сполохами ночи, громаде входа. Бежали мимо костров, маленьких походных юрт, занавешенных кожаными пологами повозок и бестолково бродящих стреноженных лошадей.
У входа степняки не спешились, так и погнали по ступеням вверх, горяча и вздергивая морды лошадок. Старый имам понял, что пятничной службы в масджид не будет. И с ужасом осознал, что это были за деревянные ящики, которые валялись по всей площади, — джунгарские коньки теперь опускали в них морды, хрупая овсом. В них хранились списки Книги для учащихся медресе. А еще через мгновение осознал, что пошло на растопку горевших по всей площади костров.
Не упасть. Выдержать. Утерев рукавом слезы, Рукн ад-Дин, закусив губу и сдерживая стоны, пошел по ступеням вверх.
Внутри главного зала горели факелы, разгоняя темноту у подножия алебастровых стройных колонн. Под куполом и в боковых приделах сгущалась тьма. Цокот копыт по плитам пола гулко отдавался в пустоте громадного здания. У самого входа в михраб расстелены были ковры, и на них кто-то сидел. Рядом держали под уздцы нескольких коней, они били копытами по плитам мервского мрамора, подковы высекали искры.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
