— Зачем ты едешь со мной, старик?
— Разве не ты сам приказал мне сопровождать тебя?
— Сопровождать можно по-разному, — отозвался самийа, закидывая голову в яркое небо. — К тому же твои просьбы о милости пока не возымели на меня никакого действия.
Имам горько вздохнул: Сумлаган ему спасти не удалось.
Градоначальник с горожанами уперлись как верблюды — видимо, надеялись на толщину стен крепости. На четвертый день непрерывного штурма город пал — и нерегиль вынес над ним свой всегдашний приговор. Не мучить, не калечить, не щадить. Разъяренные потерями джунгары не оставили в живых даже собак и кошек.
Утешало лишь одно: за фарсахи видный пожар Сумлагана и леденящие душу рассказы беженцев вразумили горожан Мейнха. Получив продиктованное Рукн ад-Дином письмо — «бойтесь гнева Всевышнего, бойтесь гнева Судии над Хорасаном, пришел час расплаты, час неправедного и несправедливого, ваш город снесет ветер гнева, как другие города до него» — выслали посольство с ключами от цитадели и изъявлениями совершенной покорности.
Точно такие же письма старый имам разослал и в Фейсалу, и в Хативу, и в Беникассим, и в Нишапур, и в Мерв с Балхом. Фейсала уже ответила — и Рукн ад-Дин благодарил Всевышнего за спасение еще одного города верующих.
— Да, — недовольно встрепенулся нерегиль, — и почему ты называешь меня «гневом Всевышнего»? Это глупо. В последние годы я живу под печатью дурацких метафор — я уже побывал и ангелом, и шайтаном, и благословением Всевышнего. Теперь вот ты обозвал меня «гневом». Разве не глупо?
— Нет, — покачал седой головой старик. — Не глупо. К тому же я не верю, что ты ангел. Впрочем, ты и не шайтан. И уж точно не «благословение Всевышнего».
— Хм, — покосившись на него из-за плеча, пробурчал Тарик. — Ну да, конечно, ты же из зайядитов. Вы называете меня Величайшим Бедствием. Считаете, что призвавших меня одурачил иблис.
— Среди зайядитов много разных толков, — терпеливо пояснил Рукн ад-Дин. — Мурждииты, к примеру, полагают, что ты послан нам ангелом Джабраилом.
Тарик злобно дернул плечом.
Рукн ад-Дин снова чихнул. Да, надо бы поговорить с лекарем. В этом возрасте простуду запускать нельзя. И горло запершило, вот незадача.
— Ну а ты какого толка зайядит? — насмешливо поинтересовался нерегиль.
— Никакого, — усмехнулся старик. — Я сам по себе зайядит.
Тарик фыркнул — непонятно, то ли с презрением, то ли одобрительно. И зло процедил:
— Если ты, как эти… мурджииты… веришь в ангела Джабраила, уверяю тебя: когда-нибудь я все-таки умру — и уж тогда точно разыщу гадину, которая так надо мной подшутила. Разыщу — и набью ей морду.
— Я тебя очень понимаю, о Тарик, — серьезно отозвался Рукн ад-Дин. — Я думаю, что это была была воистину плохая и жестокая шутка.
Нерегиль крутанулся вокруг своей оси и уставился на имама любопытными глазами:
— Так ты тоже не веришь во все эти бредни про ангела и шейха в пустыне?
— Это не бредни, — тихо отозвался старик. — Это грустная ошибка, которая всем нам будет очень дорого стоить. Причем лишь первая в череде других грустных ошибок.
Нерегиль прищурился. Рукн ад-дин пояснил:
— Я полагаю, что к шейху Исмаилу в пустыне Али снизошел не ангел. Я думаю, что его одурачили джинны. Или Атфаль-аль-Дабаб, дети тумана.
— Это еще кто? — поднял брови Тарик.
— Ты видел их под стенами Мадинат-аль-Заура в день, когда тебя привезли в столицу. Тогда они явились в образе всадников.
— Хм, — отозвался нерегиль.
И зло скривился:
— Яхья не уставал втолковывать мне, что это воля Всевышнего — то, что я должен попасть в аш-Шарийа. Дескать, Он указал нам на тебя, Он отдал тебя в наши руки, Он не отпустил тебя умереть, такова Его воля, ты должен подчиниться…
И нерегиль в ярости хватил по камню кулаком. И тут же охнул и принялся дуть на ушибленную ладонь.
— Последователи шейха Исмаила ибн Амра полагают, что ашшариты — избранный народ, которому положено избранное внимание Всевышнего, — улыбнулся старый имам. — Конечно, им легко было поверить в то, что ради наших нестроений и глупостей Справедливый и Милостивый прикажет ангелам немедленно сыскать нам избранного защитника…
— Очень странно слышать, как ашшарит иронизирует над своей верой, — усмехнулся в ответ Тарик. — Разве этот ваш… Али… не считал себя избранником Единого?
Рукн ад-Дин махнул морщинистой рукой в старческих пятнах:
— Прошло четыреста лет со времени Ночи Могущества, о нерегиль. Я посвятил жизнь различению того, что дошло до нас из первых уст, и того, что вписали в книгу потомки Благословенного.
— И что же ты узнал? — заинтересованно поднял уши самийа.
Тут старик рассмеялся:
— Да ничего нового. Ничего сверх того, что и так знал. У Али было воистину доброе сердце — мучения живых существ задевали его. И он пошел в пустыню и стал молиться у заброшенного жертвенника неизвестного божества — и ему откликнулся некто. Некто, кого впоследствии назвали ангелом. И Али спросил: неужели людям и прочим живым тварям так и предстоит мучиться? И что ждет нас за чертой? Неужели тоже лишь мучения — или небытие? И представший перед Али сказал: на эти вопросы я не имею ответа. Спрашивай Того, кто надо мной. И Али спросил.
— И что же случилось дальше? — Тарику, судя по шевелениям ушей, было до крайности любопытно.
— Ему ответили, — улыбнулся старик. — И многое явили в видениях. И еще больше сказали на словах. И велели соблюдать простые — и одновременно сложные заповеди праведной жизни. Подавать милостыню, помогать бедным, не притеснять неимущих, молиться четыре раза на дню, любить детей, быть снисходительным к женам, не поклоняться идолам и сотворенным существам, удаляться от зла… И попросили рассказать об этом людям — чтобы они не оставляли надежду. И шли прямой дорогой — а не туда, куда идти легче всего. Особенно если идешь в толпе вслед за всеми.
— А он?..
— А он пошел рассказывать, — мягко ответил имам. — Сначала в него кидали камнями. Потом к нему примкнула пара человек. Потом еще пара. А потом вокруг него собралась пара сотен преданных людей — ансаров. А потом про него услышал праведный царь Дауд и призвал его к себе. И Али рассказал о милости Всевышнего и о надежде для всех людей. А царь Дауд уверовал — и приказал всем своим подданным следовать этой вере. Так появилась аш-Шарийа.
— Так он был просто вестником? — задумчиво протянул Тарик.
— Я думаю, что да, — пожал плечами старик. — Но весть была настолько велика, что его провозгласили избранником и пророком.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
