— Так оно и есть, — отозвался Гонзаго, — мне больше нечего добавить. Разве вы сомневаетесь, что я — хозяин положения? Как бы там ни было, обещаю: никакого принуждения не будет.
Гонзаго двинулся было к столу, но донья Крус удержала его.
— Прошу вас, позвольте мне вернуться к ней, — взмолилась она. — Ваши недомолвки пугают меня.
— Нет, вы мне сейчас понадобитесь, — отрезал Гонзаго.
— Я? — изумилась цыганка.
— Здесь вскоре прозвучат слова, которых эти дамы не должны слышать.
— А я их услышу?
— Нет. Они не имеют отношения к вашей подруге. Вы здесь у себя дома, так что выполняйте роль хозяйки и уведите дам в гостиную Марса.
— Слушаюсь, ваша светлость.
Гонзаго поблагодарил девушку и вернулся к столу. Сотрапезники пытались понять хоть что-то по выражению его лица. Принц знаком подозвал к себе Нивель.
— Видите эту прелестную девушку? — начал он, указывая на донью Крус, которая задумчиво стояла в глубине залы. — Попытайтесь ее развлечь, сделайте так, чтобы она не обращала внимания на то, что здесь будет происходить.
— Вы нас выгоняете, ваша светлость?
— Вас скоро позовут назад. А в малой гостиной есть свадебные подарки.
— Я все поняла, ваша светлость. Вы не уступите нам Ориоля?
— Нет, Ориоль тоже останется. Ступайте.
— Ну, крошки мои, пойдемте, — сказала Нивель. — Донья Крус хочет показать нам свадебные подарки.
Дамы повскакивали с мест и под предводительством цыганки направились в небольшую гостиную Марса, располагавшуюся напротив будуара, в котором не так давно мы наблюдали двух подруг. Там и вправду были разложены свадебные подарки. Дамы тотчас же окружили стол.
Гонзаго взглянул на Пероля, и тот пошел затворить за дамами дверь. Едва она закрылась, как к ней тотчас же подошла донья Крус, однако Нивель подбежала к ней и потянула в сторону.
— Вы, милочка, должны нам все показать, — защебетала она, — так просто вы от нас не отделаетесь.
В зале остались одни мужчины. Среди глубокого молчания Гонзаго занял председательское место. Тишина наступила такая, что даже маленький маркиз де Шаверни очнулся.
Поскольку никто не отзывался, он принялся говорить сам с собой:
— Я помню, что встретил в саду два восхитительных создания. Но должен ли я и вправду жениться на одном из них или это только сон? Никак не пойму! Кузен, — сменил он внезапно тему, — здесь стало так уныло! Пойду-ка я к дамам.
— Останься! — приказал Гонзаго. Затем, оглядев собравшихся, он продолжал:
— Господа, я надеюсь, вы не утратили хладнокровия?
— Нет, нет, мы хладнокровны! — прозвучал ответ.
— Черт побери! — вскричал Шаверни. — Ведь ты же, кузен, сам заставлял нас пить!
И он был прав. Слово «хладнокровие» Гонзаго употребил исключительно в переносном смысле. Ему требовались люди с разгоряченными головами и здоровыми руками. За исключением Шаверни, все отвечали этому условию.
^ Гонзаго посмотрел на маркиза и недовольно покачал головой. Затем взглянул на стенные часы и продолжал:
— Для разговора у нас есть ровно полчаса. Довольно безумствовать — я имею в виду вас, маркиз.
Когда минуту назад Гонзаго велел Шаверни остаться, тот сел, но не в кресло, а на стол.
— За меня можете не беспокоиться, кузен, — ответил он с серьезностью подвыпившего человека, — пожелайте только, чтобы здесь все были трезвы, как я. Меня заботит моя позиция — вот и все.
— Господа, — перебил его Гонзаго, — пора к делу. Вот каковы факты. Обстоятельства сложились так, что сейчас нас стесняет некая молодая девушка, стесняет нас всех, понимаете?
Ведь отныне наши интересы сплелись еще теснее , чем вы думаете; можно даже сказать, что ваша удача — это моя удача, я принял меры к тому, чтобы связывающие нас узы превратились в подлинную цепь.
— Да мы так близко к вашей светлости, что ближе некуда, — проговорил Монтобер.
— Правильно, правильно, — послышалось кое-где. Однако настоящего подъема в этих восклицаниях не было.
— Эта девушка… — продолжал Гонзаго.
— Обстоятельства, похоже, осложнились, — перебил Навайль, — поэтому мы вправе требовать кое-каких объяснений. Девушка, похищенная вчера вашими людьми, — это та самая, о которой шел разговор у господина регента?
— Та, которую господин де Лагардер обещал привести в Пале-Рояль? — добавил Шуази.
— Короче, мадемуазель де Невер? — подытожил Носе. Лицо у Шаверни исказилось. Изменившимся голосом он чуть слышно повторил:
— Мадемуазель де Невер! Гонзаго нахмурился.
— Какое вам дело до ее имени? — Гневно взмахнув рукой, сказал он. — Она нам мешает, поэтому ее нужно убрать с дороги.
Воцарилось молчание. Шаверни взял бокал, но тут же поставил его на место, не сделав ни глотка. Гонзаго продолжал:
— Кровь страшит меня, друзья мои, даже больше, чем вас. Шпага мне еще ни разу не помогла. Поэтому я отказываюсь от шпаги в пользу более мягких средств. Шаверни, ради своего душевного спокойствия я готов истратить пятьдесят тысяч экю плюс расходы на твое путешествие.
— Дороговато, — пробурчал Пероль.
— Не понял, — отозвался Шаверни
— Сейчас поймешь. Я оставляю шанс этому прелестному ребенку.
— То есть мадемуазель де Невер? — машинально взяв бокал, уточнил маленький маркиз.
— Если ты ей понравишься… — вместо ответа начал принц.
— Ну, что до этого, — перебил Шаверни, отпивая глоток, — то уж как-нибудь.
— Тем лучше! В таком случае она пойдет за тебя по доброй воле.
— А иначе я и не желаю, — заметил Шаверни.
— Я тоже, — отозвался Гонзаго с двусмысленной улыбочкой. — После свадьбы ты увезешь жену куда-нибудь далеко в провинцию и продлишь ваш медовый месяц навечно, если, конечно, не предпочтешь через положенное время вернуться сюда один.
— А если она откажется? — осведомился маленький маркиз.
— Если откажется, мне не в чем будет себя упрекнуть, и ее освободят.
Произнося последнее слово, Гонзаго невольно опустил глаза.
— Но вы говорили, — тихо произнес Шаверни, — что хотите дать ей шанс. А получается так: если она соглашается выйти за меня, то останется жить, а если откажется, будет свободной. Чего-то я тут не понимаю.
— Это потому что ты пьян, — сухо пояснил Гонзаго. Остальные приспешники принца хранили глубокое молчание.
Под сверкающими люстрами, освещавшими веселую роспись потолка и стен, между пустыми бутылками и увядшими цветами — повсюду в этом зале витало нечто мрачное.
Время от времени из соседней гостиной долетали взрывы женского смеха. От него всем становилось не по себе. Один Гонзаго сидел с высоко поднятой головой и радостной улыбкой на губах.
