– К половцам подошло значительное пополнение, – озабоченно говорил Святополк. – Бой ожидается жестокий и кровопролитный. Надо нам, князьям, встать во главе воинов, чтобы своим примером вселить в них новые силы.
Мономах с ним согласился. Сев на коней, князья выехали перед строем и заняли место впереди. По рядам прошел легкий гул, воины приветствовали своих военачальников, подтянулись, приободрились.
Мономах правил коня вблизи ратников, вглядываясь в их лица, и видел, каким нетерпением горят их глаза. Значит, не иссяк их дух во время долгого похода, сбережены силы для решительного сражения! И тут к нему пришло решение, которое давно созревало в его голове. Всегда русы сначала оборонялись, а потом наносили ответный удар. А если поступить наоборот, не ждать нападения степняков и первыми напасть на их построения? Неожиданные, не избитые и внезапные решения, подкрепленные высоким духом бойцов, всегда приносили ему победу. Стоит рискнуть и на этот раз, тем более что воины ждут от него чего-то необычного, что помогло бы сокрушить врага.
И Мономах решился. Он подскакал к воеводам и князьям, стоявшим впереди построения, и приказал двигаться вперед. Рати восприняли его новый приказ с большим воодушевлением. Сначала медленно, а потом все более набирая быстроту, поскакали вперед конные дружины, дружно тронулась с места и зашагала пешая рать.
Половцы еще не успели завершить боевое построение, когда по ним ударили русские полки и дружины. С самого начала были сорваны все замыслы ханов. Половцы растерялись, на ходу стараясь перестроить свои ряды. Внесла сумятицу во вражеские силы и внезапно вывалившаяся из-за края неба огромная туча. Подул сильный ветер, хлынули потоки дождя. Тотчас Мономах развернул свои полки таким образом, чтобы дождь и ветер хлестали половцам в лицо. С короткого расстояния русы кинулись на разрозненные силы врага. Бронированные конница и пешая рать сразу пробили в линии врага огромные бреши, все более и более расширяя и углубляя их. Скоро степняки стали отступать, а потом побежали к Дону, надеясь найти спасение на бродах. Много их было порублено на берегу, немало потопло в глубоких водах великой реки.
«Так вот и теперь, с Божьей помощью, по молитвам Богородицы и святых ангелов, – писал летописец, – возвращались русские князья восвояси со славой великой, разнесшейся ко всем людям, так и по всем дальним странам, то есть к грекам, венграм, полякам и чехам, даже и до Рима дошла она, на славу Богу».
ХХ
Ликующие толпы жителей выходили навстречу войску с небывалой добычей и вереницами пленников. Торжества по случаю победы шли в Киеве, Переяславле, Чернигове и других городах. Однако Мономах недолго задержался на них. Вдруг почувствовал большую усталость – и от тяжких государственных дел, и бесконечных поездок и походов, и дорожной неустроенности; хотелось домашнего уюта и женской заботы. И он, оставив вместо себя сына Святослава, уехал в имение Белославы, расположенное на реке Тетерев.
Боярское владение пряталось в густых лесах, которые тянулись до самого края неба. В тихие зеленоватые, просвечивающие голубизной, воды реки падали темно-зеленые отражения деревьев, по берегам росли осока и камыши, плавали изумительной белизны лилии, среди них гордо стояли желтые кувшинки. Возле широкой песчаной отмели раскиданы были избушки селян, в сторонке стоял боярский терем, а на небольшом холме возвышалась церковь. Здесь, в стороне от многочисленных глаз, и обвенчались Мономах и Белослава. Свадьбу справляли также скромно, с малым числом людей. Какие могут быть празднества, когда у каждого из них росли внуки, их чувства были проверены временем и не требовали какого-то особого признания и утверждения. Наоборот, шумные веселья могли вызвать только досаду и раздражение.
А потом началась спокойная, умиротворенная жизнь, будто и не было вокруг войн и междоусобиц. И верно: половцы загнаны далеко от рубежей Руси – за Дон и Железные ворота (в Прикаспий, за город Дербент), а те, которые остались в степях, замирены и заверяют о неизменной дружбе и преданности. Другие соседи тоже не пытаются беспокоить русские границы. Тишина и мир установились на земле. Владимиру нравилось встать утром попозднее, выйти на открытую площадку терема, присесть за небольшой столик. Перед ним открывался захватывающий вид на серебристый изгиб реки и теряющиеся в синей дымке леса. Появлялась Белослава, еще теплая ото сна и пахнущая постелью, ставила перед ним крынку парного молока с белым хлебом и садилась напротив. Он ел, а она наблюдала за ним, и ему было приятно ее внимание. Затем он поудобнее устраивался в кресле и брал книгу. С собой он привез новые сочинения греческих писателей – «Шестиднев», «Беседы Василия Великого», «Слово Григория Богослова», которые начали распространяться среди грамотных людей. Нравилось ему читать «Изборник» Святослава Ярославича, полный премудрых писаний и размышлений. Не верилось, что такое мог написать человек суетный, завистливый и жадный. Сложен человек, трудно его понять!
От Гиты остались книги, привезенные из Англии – «Отцовское поучение» и «Слово некоего отца к сыну своему». Он листал страницы, задумывался. У него растут сыновья, внуки, он тоже мог бы много полезного и разумного рассказать им, что видел и пережил, к каким выводам пришел. Пожалуй, имение Белославы как раз подходящее место для сочинительства, и он как-нибудь займется им в ближайшее время.
Вечерами с Белославой отправлялся он гулять по берегу Тетерева. Кажется, никогда больше не любил он ее, как в эти прогулки. Она сбрасывала с себя все заботы, все бренное, лицо ее становилось одухотворенным и возвышенным, и что-то неземное виделось ему в ее спокойных, умудренных жизнью глазах. Порой они перебрасывались несколькими словами, но чаще молчали, и им не было скучно; наоборот, они ощущали такую полноту жизни, какую не чувствовали никогда. Любовь их была глубокой и ровной, они были преисполнены вниманием и заботой друг к другу. Они наслаждались ею без юношеской горячности, неоправданной ревности, без взлетов и падений; они жили любовью спокойной и насыщенной.
После похода на Дон в 1111 году степь затихла. Ни в 1112, ни в 1113 году оттуда не было ни одного выхода. Владимир изредка выезжал в Переяславль, иногда бывал в Киеве, но в основном жил на Тетереве. 19 марта 1113 года в час дня явилось людям знамение: солнце внезапно затмилось, и осталось от него совсем мало, оно напоминало месяц рогами вниз. И поползли слухи, что это затмение не к добру. Заволновалась Белослава и стала собираться в Киев. Там у нее жили родители, и почему-то стало думаться, что может с ними что-то случиться, если она не навестит их.
Прибыла она в Киев в середине апреля и не узнала родного города. Улицы были запружены вооруженными людьми. С топорами, косами, вилами, палками и камнями бегали разъяренные толпы и кричали что-то страшное, непонятное. Кое-как сумела пробраться до дома, где испуганные отец и мать, волнуясь и перебивая друг друга, рассказали ей о последних событиях в столице. 16 апреля в Вышгороде скончался великий князь Святополк. Ничто не предвещало его столь быстрой кончины. Накануне отстоял он пасхальную полунощницу и раннюю заутреню, потом сидел за праздничным столом. Был он светел и весел. Но вскоре после трапезы занемог и умер. Прах его на ладье привезли в Киев. И плакали по нему бояре и дружина его. Отпев над ним полагающиеся молитвы, похоронили в церкви Святого Михаила, которую он сам построил. Жена его, княгиня, щедро разделила богатства по монастырям, и попам, и убогим, так что дивились люди, ибо такой щедрой милостыни никто не сотворял.
Все шло так, как обычно бывает после смерти великого князя. Как вдруг случилось непредвиденное. Согласно старинному обычаю – лествице – киевский престол должен был занять кто-то из Святославичей – Олег или Давыд. Воевода Путята уже послал к ним гонцов, приглашая приехать в столицу.
Об этом узнали жители Киева. Только что, года два назад, полностью сгорел пригород – Подол. Тогда в поджоге его народ дружно обвинил ростовщиков-евреев, которым, дескать, выгодно было пустить по ветру накопленные богатства ремесленников и торговцев, живших на Подоле, чтобы они обратились к ним за займами: так можно было в короткий срок нажиться! Ненависть в народе накопилась такая, что достаточно было одной искры, чтобы Подол взорвался. Такой искрой оказалось приглашение на престол Святославичей. Народ кричал, что и Путята, и Святославичи держат сторону ростовщиков и если на престол заступит или Давыд, или Олег, то вконец разорят киевлян. 17 апреля толпы разъяренных жителей выплеснулись на улицы. Именно в это время прибыла Белослава в столицу и стала свидетелем разгула стихии народных масс. Отец ее, восьмидесятилетний старец, но еще крепкий, с палкой в руке обходил частокол, ограждавший терем и подсобные строения, и расставлял вооруженных людей. С цепей были спущены сторожевые псы, они отчаянно лаяли и бросались на ограду. Боярин говорил:
