от этой ведьмы.
— Поделом… Ты сам виноват… А как же те твои сверхсрочные дела? Задержание?
—Уже.
— Что уже?
— Работа сделана.
— Вы его взяли? — спросила Катя. — Ну этого… фамилию не помню…
— Да, вчера вечером. К девчонке он своей приехал. На свидание…
— Со стрельбой брали?
— У него граната была, у придурка, — Колосов слабо улыбнулся. — Чеку вот потом пришлось в нее заново вставлять… Он бросить не успел. Ну, а ты тут как? — Он оглядел терраску, разбросанные Катины вещи, разобранную постель.
— Нормально, — ответила Катя. Поправила сбившуюся простыню. — Я тебе вчера вечером звонила, но связаться так и не смогла. У меня новости. Удалось допросить Чибисову.
— Я знаю, — Колосов кивнул. — Я Трубникову вчера с дороги звонил.
— Это он сказал, чтобы ты так срочно ехал сюда?
— Нет, это моя личная инициатива. Думал, рада будешь, Хотел… сюрприз.
— Боже мой, — Катя покачала головой, — умом просто с вами со всеми тронешься. Сильно устал, да? — Она встала. — Вот что; давай-ка раздевайся и ложись. Немного поспишь, потом поговорим. Раздевайся без разговоров.
— А я и не возражаю, — Никита все смотрел на полусонную, но страшно решительную и немного смущенную Катю. — Может, я даже о таком случае мечтал… Слушай, ты лучше выйди пока, а?
Катя вылетела за дверь, схватив кофту. Села в саду под яблоней на жесткую скамейку-завалинку. И сразу продрогла от утренней прохлады. Краем глаза увидела, что Никита, выживший ее с терраски, подошел к окну — они теперь поменялись местами.
У Кати на языке уже трепетала целая сотня убийственно-насмешливых ответов на тот самый вопрос, который он вот-вот — это и слепому было видно — собирается озвучить. Но все блестящие, отточенные реплики пропали даром. Колосов разделся, лег й уснул. Упал, как Колода, на ее постель, зарывшись своим обветренным лицом в мяконысую подушку из деревенского пуха.
— Страх-то какой, страх… Я думала, уж нам с вами и живыми не быть, — к нахохлившейся невыспавшейся Кате подсела на скамейку Брусникина. Она была уже в теплом байковом халате, шерстяных носках и калошах. — Прямо сердце оторвалось. Главное-то, я со сна еще, ничего не пойму, только силуэт чей-то темный во дворе увидела… В ту-то ночь, накануне вашего приезда, Катенька, вот так же было. Нехорошо было… Правда, сама-то я ничего не видела, а вот пес-то мой лаял, выл, с цепи рвался. И тут вдруг сегодня опять…
— Вера Тихоновна, милая, ну успокойтесь, не надо бояться.
— Вы-то наверняка решили когда мы с Галиной-то Юрьевной вчера рассказывали вам ну, про это… наверняка подумали — маразм, мол, полный, старческие бредни склеротические? Я тоже так поначалу думала, когда муж мой меня сюда из города привез. Я ведь бойкая была, на язык острая, передовая и по возрасту почти как вы — педвуз только кончила. А как пожила тут, как людей-то послушала… Дурное место этот Татарский хутор, очень дурное. Нездоровое, неспокойное, если хуже не сказать. Прежде, когда тут народ кругом был, когда опытная станция действовала, еще ничего было, терпимо. А сейчас… Страшно жить, честное слово, страшно и жутко порой. Вы себе даже не представляете, что про эти места рассказывают. Здесь такие ужасы творятся. Вы спрашивали, отчего я в это лето внука к себе не взяла. Да потому что боюсь! Мальчик он — разве дома мальчика бабка удержит? В прошлом году приехал мой Дениска ко мне, и я же потом его сама домой к родителям отвезла. Потому что страшно за ребенка.
— Вера Тихоновна; но вы же интеллигентный, образованный человек. Пожилой, мудрый. Ну подумайте сами — в то, что вы вчера рассказывали, поверить… ну просто совершенно невозможно. К тому же мне кажется, что для убийства Артема Хвощева, так вас всех здесь напугавшего, были какие-то вполне реальные, а не потусторонние причины. И мы эти реальные причины обязательно найдем.
— Кто найдет-то? Этот, который к вам в окна лазит, найдет? — Брусникина покачала головой. — И кого только берут сейчас в милицию? Здоровый бугай, на нем пахать можно, как на тракторе, а он по развитию своему словно пятиклассник… Это ж надо такое отколоть — в чужой дом, к девушке — через окно?!
Катя хотела было возразить, что мальчишеская глупость и влюбленность — это не такой уж и смертный грех, скорее неопасная болезнь вроде ветрянки, но Брусникина неожиданно схватила ее за руку:
— Не надейтесь, что это будет легко. Ни на что не рассчитывайте. И будьте очень, очень осторожны. Коля Трубников — он же ученик мой бывший, я его вот с таких лет знаю, он всегда тоже вот так — все сам да сам… Все ерунда, все сказки… Ну, а люди-то окрестные другое говорят. Совсем другое. И у него, участкового, защиты требуют. А он, как в прошлом-то году этот ужасу нас тут случился, он прямо почернел весь, похудел, с лица спал. Приехал однажды ко мне — стемнело уж. И говорит: Вера Тихоновна, я у вас побуду, мотоцикл у забора оставлю, а попозднее пойду — проверить мне кое-чего надо тут неподалеку. Ну, я ни слова не возразила, вида даже не подала… А сердцем чувствую — ох неладно, беда будет. Около полуночи ушел он со двора — в форме, с пистолетом в кобуре, в макинтоше своем непромокаемом — ночь-то сырая выдалась, туманная. Дождик накрапывал. Я жду — спать не могу. Второй час, а его нет, третий. Меня прямо в дрожь бросило, чувствую — беда. Чуть рассвело, оделась я, собаку отвязала, пошла в поле туда, к Борщовке…
Катя наклонилась к учительнице, потому что та отчего-то перешла на шепот.
— Ходила я, ходила — нету его нигде. А туман стелется, не видно вдаль-то… А пес мой все назад меня тянет, скулит, хвост поджимает. Пошла я назад. И вышла на край поля-то — гляжу, а в траве под грушей старой вроде копна какая-то темнеет, бугорок. И Тузик начал с поводка рваться, скулить. Подошла я — батюшки мои, а Коля-то Трубников лежит ничком на земле. Без памяти. Как дочку-то Чибисова в этот раз в обмороке нашли — так и он тогда лежал! В землю лицом уткнулся, а в руке пистолет зажат, словно он в кого-то стрелять хотел, защищаться от чего-то. Стала я его в чувство приводить…
—Он был пьяный, да? — тихо спросила Катя.
— Какой там пьяный! Он и в праздники-то в основном не пьет, а все самогонщиков ловит. С сердцем у него плохо было! Припадок. У такого-то мужика здорового — и с сердцем! С чего, а?
