Корабль стал медленно отходить назад. Послышался знакомый визг потревоженного льда. Отойдя метров на пятьдесят, «Чапаев» на мгновение остановился и сейчас же полным ходом двинулся вперед.
Дима вцепился руками в борт судна в ожидании ужасного толчка. Лед быстро надвигался. Раздался глухой шипящий удар, «Чапаев» вздрогнул, и Дима почувствовал, как вместе с носом корабля поднимается все выше и выше. «Чапаев» налезал на лед. Еще несколько секунд, и вдруг под ногами послышался гулкий грохот, стон и скрежет — впереди и по сторонам «Чапаева» разбежалась сеть извилистых черных трещин, и корабль стал медленно опускаться вниз. С воем и визгом льдины топили друг друга; иные, подмятые носом корабля, погружались в черную воду, иные всплывали и тащились за судном, как пленники, издавая визжащие вопли.
«Чапаев» отступал и вновь налезал на лед, ломал, крошил, подминал под себя обломки, продвигаясь вперед. А лед упорно шел ему навстречу, высылая из тьмы все новые и новые ряды одетых в сверкающие доспехи бойцов.
Порой корабль сворачивал в сторону, к трещинам и разводьям, о которых сообщала капитану лежавшая перед ним аэрофотосъемка с геликоптера. «Чапаев» шел по ним в спокойной воде, покрытой уже тонкой пленкой свежего льда, и грохот жестокого сражения сменялся тогда певучим звоном.
Почти три часа длилась эта борьба со стихией, но Дима не мог отойти от борта. Каждый разбег корабля перед штурмом обещал что-то новое, каждое отступление перед разбегом наполняло Диму ожиданием еще не испытанного. Не хотелось уходить с палубы.
Широкие трещины попадались все чаще, каналы становились шире, сплошные ледяные поля сменились большими льдинами, разбивавшимися от столкновения со стальным форштевнем «Чапаева». Скоро и эти льдины стали мельчать.
— Ну, сражение кончилось в нашу пользу, — сказал Дмитрий Александрович. — Вражеский фронт прорван, и мы скоро очутимся в чистой воде. Можно идти спать, Дима. Плутон, наверное, соскучился и не знает, что думать о тебе.
Глава двадцать седьмая
В БОРЬБЕ СО ЛЬДОМ
Благополучно выйдя со своим караваном из сплоченного льда, «Чапаев» уже два дня спокойно шел по чистой воде на юго-восток, к острову Уединения.
Погода все время держалась тихая, но мглистая; изредка прояснялось небо, показывалось солнце, потом опять надвигался туман, предвестник близких ледяных полей, или шел дождь, смешанный со снегом.
Прошли через две широкие полосы разреженного льда. На одной из крупных льдин Дима издали заметил небольшое стадо моржей. В бинокль он ясно мог разглядеть их огромные туши. Одни спокойно лежали, положив на лед круглые головы с длинными мощными бивнями, другие возились, переползая с места на место.
Пятого сентября «Чапаев» круто повернул на север. Ветер свежел, свинцовые тучи низко шли по небу, на тяжелых волнах качались одинокие льдины, быстро проносившиеся мимо судна к югу. Несколько чаек и большой бургомистр, уже второй день упорно следовавший за кораблем, хрипло кричали и то беспомощно, как лоскутья бумаги, уносились ветром далеко назад, то догоняли корабль и кружили над ним на своих словно изломанных крыльях.
К ночи ветер ослабел, пошел густой снег, и «Чапаев» приблизился к новым льдам. Несмотря на работу всех прожекторов, дальше пятнадцати метров впереди корабля ничего нельзя было различить в белом крутящемся вихре снега. Когда Дима, потушив в каюте свет и оставив лишь синюю ночную лампочку, укладывался спать, послышались первые удары встречных льдин о корпус корабля. Удары становились все чаще и сильнее, затем начались царапанье и скрежет, скоро превратившиеся в сплошной, непрерывный гул.
Георгий Николаевич, который во все время пути почти не общался с Димой, спал на своей койке, повернувшись лицом к переборке, но Дима, как ни старался, не мог заснуть. Плутон, поднимая время от времени голову, тревожно прислушиваясь к тому, что делается снаружи, вопросительно посматривал на Диму.
Вдруг Дима почувствовал, как от удара содрогнулось все судно, как опускается кормовая часть корабля, и через минуту услышал донесшийся с носовой части отдаленный треск и грохот. Георгий Николаевич встрепенулся, приподнялся на локте и, испуганно оглянувшись, хриплым от сна голосом что-то пробормотал, потом спросил:
— Форсируем льды?
— Да, Георгий Николаевич, — ответил Дима. — Должно быть, тяжелые льды.
— А почему ты думаешь, что тяжелые?
— Иван Павлович мне говорил.
— А-а-а… — протяжно зевнул Георгий Николаевич. — Ну, ладно, пусть форсирует, а я спать буду. Адова работа была сегодня в трюме!
Он опять улегся и скоро захрапел.
Дима лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к грохоту и треску льдин, становившимся все оглушительней и невыносимей. Кормовая часть корабля опускалась медленно и низко — значит, нос его поднимался на лед… Борьба становилась для ледокола все тяжелей: очевидно, лед делался толще и сплоченней. Наконец, с трудом поднявшись на лед, «Чапаев» на минуту замер на месте, хотя его корпус продолжал содрогаться от работы винта. Потом корабль начал медленно крениться на один борт, затем на другой. Раздался оглушительный грохот, корма поднялась. «Чапаев» выровнялся и остановился. Винт прекратил работу, и сразу наступила тревожная, пугающая тишина.
Дима прислушался. Все спокойно, не слышно криков, беготни, топота ног — всего, чего ожидал испуганный Дима.
Все же, под мирный храп Георгия Николаевича, он торопливо оделся и тихо вышел из каюты, позвав Плутона.
На палубе, ярко освещенной прожекторами, Дима встретил лишь двух-трех пассажиров и несколько человек из команды.
— Простите, — остановил одного из них Дима, — почему мы стоим?
— Сейчас пойдем дальше, мальчик, — последовал ответ. — Лед толстый и сплоченный, девять баллов. Готовимся резать его.
«Резать лед? — Дима стоял в полном недоумении. — Пилы они готовят, что ли?»
Не доходя до бака, в проходе между палубными каютами и бортом, Дима встретил Дмитрия Александровича и очень обрадовался.
— Вы не спите? Вот хорошо! Говорят, что будут резать лед. Он очень толстый и сплоченный. Девять баллов… — без передышки говорил Дима. — Вы не видели, как режут лед? Машинами, что ли? А какие бывают баллы у льда?
Дмитрий Александрович улыбался, слушая этот поток вопросов.
— Погоди, погоди, Дима, — говорил он, увлекая мальчика на бак, — не все сразу. Как режут лед, я слыхал, но не приходилось видеть. Сейчас посмотрим и узнаем. А баллы… Баллами обозначают сплоченность льдов. Один балл — это редкий лед, два балла — менее редкий, три балла — уже густой лед, который надо раздвигать носом корабля, чтобы пройти, и так далее. Лед десяти баллов — это крепко смерзшиеся льдины, сквозь которые не всегда удается пробиться и самому мощному ледоколу. А если лед к тому же толстый, многолетний — так называемый паковый — и состоит он из больших льдин или обширных ледяных полей, тогда без помощи специальных средств и орудий ни одно судно не сможет пройти. Ну, вот мы на нашем посту, — прибавил Дмитрий Александрович, приближаясь к носу «Чапаева». — Как видишь, никаких ледопильных машин не готовят.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
