Разбросанные в океане, спали закованные в лёд острова. Улетели от полярной ночи птицы, зарылись в берлоге медведи, и когда выглядывала луна, она будто смотрелась в зеркало: перед ней в первобытном хаосе громоздились расколотые утёсы и расстилались, пустынные, безжизненные пространства.
То здесь, то там над зачарованными широтами проносились метели. «Просни-итесь! — взывали они. — Всё равно разбу-удим…» Но не метелям и ураганам было суждено поднять Арктику, они и не подозревали, что их вой и свист убаюкивают её, как колыбельная. Сладко спал океан, дремали торосы, и лишь разводья устало открывали глаза, чтобы вновь крепко смежить веки. Обескураженные и обессиленные, метели замирали, растворяясь в первозданном беззвучии.
И тогда на чёрном небосклоне возникали сияния — сновидения уснувшей Арктики, её галлюцинации. Тяжёлый занавес, сработанный из разноцветного бархата, будто колебался от ветра, и горизонт прорезали световые столбы, рассыпаясь в неистовой пляске, чтобы вдруг исчезнуть и неожиданно возродиться в виде цветных тропинок, приглашающих подняться по ним и заглянуть в тайну мироздания.
А потом сновидения гасли, и Арктика вновь погружалась в тяжёлую спячку, которую не могли нарушить ни вопли циклонов, ни холодный свет луны, ни подмигивания далёких звёзд. И казалось, так будет всегда в этих слушавших беззвучие космоса просторах, до которых не доносились звуки из умеренных и тропических широт.
Но тут происходило событие, которое хотя и повторялось из года в год миллионы веков, всегда заставало Арктику врасплох.
Горизонт неожиданно начинал багроветь, окрашивая в яркие тона облака, и, осторожно оглядываясь, из-за него выглядывали первые солнечные лучи. Это были разведчики. Юркие и наблюдательные, они обшаривали миллионы квадратных километров застывшего безмолвия, щекотали заиндевевшие скалы и торосы, высекая из них снопы искр, зажигали мириады светлячков на ледяных полях и, доложив добытые сведения, вызывали из тьмы багрово-красный диск солнца. Несколько минут солнце с интересом осматривало свои арктические владения, брошенные им на произвол судьбы полгода назад, убеждалось, что всё так, как должно быть, и вновь скрывалось за горизонтом. Это из милосердия, от долгой спячки природу следует пробуждать постепенно, слишком много света сразу она не перенесёт. Завтра солнце снова вернётся и с каждым днём будет светить всё дольше, пока над окончательно разбуженными широтами не воссияет полярный день.
На дрейфующей станции четырнадцать человек встречали солнце. Они вели себя так, как язычники, узревшие знамение: оглашали воздух ликующими криками, потрясали кулаками, плясали.
Солнце всё прибавляло, а когда уходило за горизонт, то оставляло на ночь зарю — в залог того, что уходит оно ненадолго и скоро вернётся. Ночь понемногу усыхала, превращаясь в сумерки, а потом и вовсе стала исчезать.
Льдина и люди на ней жадно впитывали в себя свет и тепло.
Линия дрейфа
На обходе лагеря начальника обычно сопровождал Бармин, но погода держалась солнечная, видимость была отличная, и ждать, пока доктор освободится, Семёнов не хотел. Впрочем, заходить далеко он не собирался — максимум до торосов, ограждавших лагерь почти что правильным полукругом, а потом вдоль бывшего разводья, которое стало границей станции с двух сторон.
Снег искрился, весело скрипел под унтами, морозный воздух приятно бодрил, и Семёнову было хорошо. Полярная ночь проходила трудно. Льдину ломало четыре раза — многовато не только для необстрелянных первачков, но и для видавших виды полярных бродяг. Однако теперь, с появлением солнца, казалось, что все беды позади. Отгремел февраль, который на дрейфующих станциях считается наиболее опасным — именно отгремел: половину оставшейся Льдины сожрали торосы, но до возвращения домой остаётся несколько недель! Не месяцев, а недель!
Конечно, Семёнов прекрасно знал, что и с наступлением дня Арктика остается Арктикой, но всё равно на душе были приподнятость и лёгкость, а застоявшаяся в жилах кровь бурлила, доставляя Семёнову физическое удовольствие. Радость-то какая — видеть солнце! На Большой земле такое не испытаешь, там по нему успевает соскучиться разве что ночной сторож. Семёнов даже замурлыкал от наслаждения — так хорошо ему было окунаться в солнечный свет: будто тебя всего гладят, ласкают, как кошку.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Спохватившись, он выругал себя и надел защитные очки, от которых за последние месяцы отвык. Вокруг белым-бело, а солнечная радиация интенсивнее, чем в Крыму. По какому-то странному капризу природы снежная слепота подкарауливает прежде всего людей с голубыми и вообще светлыми глазами — это ещё подметил Урванцев во время своего с Ушаковым знаменитого путешествия по Северной Земле[4], однажды Семёнов не уберёгся и на несколько дней потерял зрение, и хотя случилось это много лет назад, мучительное воспоминание осталось, и отныне он надевал очки не только в солнечную погоду, но и в пасмурную, рассеянный свет которой тоже вреден для глаз.
До торосов было метров триста. Кореш, задрав хвост трубой, резво бежал впереди, и Семёнов доверчиво шёл за ним: нюх на трещины у пса был феноменальный, его остановил бы даже глубоко спрятанный всплеск воды. Лучшего «трещиноискателя», как с благодарностью называли Кореша, и выдумать было невозможно, раз бежит, скалит зубы — смело иди следом. К тому же в последние две недели подвижек не было вовсе, трещины успели зарубцеваться, и особых сюрпризов, по крайней мере в ближайшие часы, Семёнов не ожидал.
Подойдя к запорошенному снегом холмику, одному из своих аварийных складов, Семёнов тщательно проверил, надёжно ли закреплён брезент на нартах и вмороженных в лёд колышках, и мысленно перечислил находящиеся здесь запасы: индивидуальные аварийные рюкзаки с продуктами и одеждой, отопительные приборы, горючее и аварийная радиостанция. Таких складов на нынешней территории лагеря было три да ещё один в двухстах метрах за грядой торосов и один на запасном аэродроме, расчистка которого закончилась только вчера. Итого имелось пять аварийных складов — лучше бы они, конечно, не пригодились; но какой бы скверный оборот ни приняли события, по теории вероятности хотя бы один из них должен сохраниться. В разные дрейфы так обычно и бывало, но Семёнов не очень-то успокаивал себя статистикой, памятуя, что страховых полисов Арктика не выдаёт и гарантий, что тот самый «хотя бы один» склад не ухнет в океан вместе с остальными, нет никаких.
Добравшись до торосов, Семёнов медленно пошёл вдоль гряды. Многометровые нагромождения льда, с виду бессмысленные и хаотичные, обретали в глазах людей живую душу. Вот этот торос — чем не вставший на задние лапы медведь? Ночью, искусно подсвеченный прожектором, с фосфорическими глазами и бровями (самодеятельность Томилина и Филатова к Новому году), этот оживший исполин вызывал восторг и весёлый ужас. Настоящий, готовый к прыжку зверюга и прожорливый — именно он в декабре проглотил многострадальный магнитный павильон, а если бы Саша Бармин не успел вытащить подвернувшего ногу Груздева, быть бы этому медведю людоедом… А вот и «Пизанская башня», гранёный ледяной цилиндр с углом наклона десять градусов… Или этот красавец, тоже обласканный прожектором в полярную ночь — сверкающий самоцветами «Каменный цветок», с лепестками весом побольше тонны каждый… Когда-то, лет десять назад, едва Семёнов успел отбиться от торосов, на станцию прилетел фотокорреспондент. «Сказка! — восхищался, изводя плёнку за плёнкой. — Поразительные творения природы!» И улетел обратно, чтобы поведать миру, какой красотой любуются полярники на дрейфующей станции. А ты посмотрел бы, как эти творения природы идут на станцию — неудержимым валом! Забыл бы, с какой стороны на аппарате затвор!
Перебираясь с уступа на уступ, Семёнов поднялся на верхушку самого свежего, двухнедельной давности пятиметрового тороса, и наладил бинокль.
Сколько хватало глаз, впереди расстилались изуродованные ледяные поля; беспорядочно разбросанные гряды торосов, отдельные глыбы и ропаки, выдавленные из массива чудовищным сжатием, в мёртвом беззвучии казались памятниками на необъятных размеров кладбище. Здесь и впрямь были похоронены метеоплощадка, два жилых домика, магнитный павильон и отличнейшая взлётно-посадочная полоса. Впрочем, стихия взамен подарила готовую полосу — то самое шестидесятиметровой ширины разводье, гигантским коромыслом надетое на Льдину, а теперь ещё и в пяти километрах от станции есть запасной аэродром. Далековато, а всё-таки жить как-то спокойнее.
