Семёнов отложил карту и вновь углубился в бумаги. По старой привычке над отчётом он старался работать на зимовке, ибо знал, что по возвращении домой на него сначала нахлынут соблазны — радости Большой земли, потом закрутят-завертят будни, и в результате отчёт придётся сочинять в отпуске.
«За 337 дней, — писал он, — станция, высаженная в точке с координатами 74 градуса 31 минута северной широты и 177 градусов 20 минут западной долготы на двадцать третье марта продрейфовала в Северном Ледовитом океане со всеми петлями и зигзагами 2048 километров, что составляет среднюю скорость дрейфа 6,08 километра в сутки. Площадь Льдины в начале дрейфа была 2,1 на 2,6 километра, а к двадцать третьему марта — 0,6 на 0,4 километра. Таким образом, в результате разломов и торошения общая площадь, занимаемая станцией, за время дрейфа уменьшилась в 22,7 раза…»
Семёнов перечитал последнюю строчку и поморщился. Рано ты занялся подсчётом, отец-командир, неодобрительно подумал он, дрейф-то ещё не закончен. К тому же пурга завернула, а после неё жди всяких пакостей. И тут же по ассоциации («отец-командир» — так многие стали его называть с лёгкой руки Филатова) ему пришло на память филатовское пророчество:
— Не Льдину ты выбираешь — судьбу…
БАРМИН
Пурга злодействовала трое суток, а когда показалось солнце и Груздев взял координаты, мы ушам своим не поверили: за семьдесят часов Льдина продрейфовала пятьдесят один километр!
— Шутки в сторону, товарищи полярники! — заявил Костя. — Льдина — не пароход!
Отныне всеми членами коллектива, начиная от самого Николаича и кончая Махно, овладели «чемоданные настроения». Кают-компанию украсили лозунги:
«УПАКОВЫВАЙ СВОЁ БАРАХЛО, ПАРЯ! — СОВЕТУЕТ ДЯДЯ ВАСЯ».
«ЛЬДИНА — НЕ ПАРОХОД! — УЧИТ КОСТЯ».
«МАМА, Я ХОЧУ ДОМОЙ! — РАДИРУЕТ ШУРИК».
События пошли навалом. Вчера была предпоследняя по графику, двадцать третья баня, Рахманов сослепу прижался к баку с кипятком, обжёг седло и с воем выскочил на мороз; за ним погнался голый доктор, Костя успел нас сфотографировать, и теперь вокруг негатива идёт отчаянная торговля, так как Костя грозится размножить снимки в ста экземплярах и одарить ими весь Институт.
Второе событие привело к тому, что Валя Горемыкин охрип и начал заикаться — довольно оригинальное сочетание. Валя страдает, злится, а все, даже Николаич, хохочут до слёз. Туалет на дрейфующих станциях, как известно, сооружается по одному типовому проекту: в снег закапываются четыре бочки из-под соляра и на них водружается будочка, сколоченная из досок и без всяких архитектурных излишеств (у нас на будочке висела лишь украденная Веней в тиксинском магазине табличка: ЗАКРЫТО НА УЧЁТ).
Именно там находился Валя Горемыкин, когда в дверь, как ему показалось, кто-то постучал. «Жив будешь!» — крикнул Валя, продолжая изучать старую газету, но в ту же секунду сорванная с петель дверь отлетела в сторону и будочка покачнулась. «Морду бить за такие шут…» — начал было Валя — и обмер: попробуй, набей морду зверюге под три метра ростом. Тут бы Вале извиниться за грубость и с достоинством выйти, но вместо «простите, пожалуйста, я не знал, что вам так срочно» он дико заорал, и пока озадаченный медведь тупо соображал, что к чему, подскочили Кореш и Махно. Зверюга сразу же потерял к Вале интерес, стал отмахиваться от собак (точнее, от Кореша, так как Махно занял атакующую позицию в двадцати метрах), а тут ещё выбежали ребята и отогнали его ракетами к торосам.
Медведь был громадный, не чета нашему незабвенному Мишке, с которым Груздев разве что не целовался, и Николаич перевёл станцию на осадное положение. Стрелять медведя без крайней необходимости он категорически запретил (штраф семьсот рублей), но по лагерю велел ходить с оружием и быть начеку. Случай редчайший: такие широты медведи обходят стороной, сытно пообедать здесь проблема, ведь не на каждом шагу встречается Валя Горемыкин; значит, сделал вывод Николаич, между станцией и Шпицбергеном, откуда, наверное, прибыл высокий гость, ледяные поля не сплошные и имеется множество разводий, в которых он добывает нерпу. Ну, а нерпа здесь обитает — одну мы видели даже в приполюсном районе.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Хотя по лаю собак всегда можно было определить, где находится медведь, приходилось соблюдать крайнюю осторожность: насколько он голоден, мы не знали, а к утверждениям, что медведи никогда не нападают на человека, полярники относятся более чем скептически. Такие случаи имели место — с Николаичем, к примеру, дважды и один раз с Рахмановым; когда желудок у медведя недели две пустует, вряд ли он станет разбираться, какого рода съестные припасы попадаются на его пути: малограмотная нерпа или научный сотрудник с кандидатским дипломом. Острить-то мы острили, даже инструкцию в кают-компании вывесили: «1. Помни, что медведя нужно бить влёт! 2. Пять патронов в медведя, последний в себя! 3. Если медведь не сдаётся, от него убегают!» — но вздохнули с облегчением лишь тогда, когда от него откупились.
Произошло это так. Всю ночь медведь шастал в торосах, а утром, махнув рукой на сходящих с ума собак, сорвал палатку, где хранились последние полтора мешка мороженой рыбы, и, урча, стал заталкивать её в пасть. Мы открыли пальбу ракетами, стреляли из карабинов в воздух, и когда медведю этот фейерверк надоел, он прихватил мешок с рыбой под мышку и помчался в торосы. Вне себя от ярости Валя влепил ракету ему в спину, но медведь так и удрал, не расписавшись за довольствие и оставив лишь отпечатки лап, каковые мы посоветовали Вале снять и переслать в уголовный розыск.
Ну, а самое главное событие — Белов сбросил почту! Полосу расчистить после пурги мы не успели, сесть ЛИ-2 было некуда, но от одного лишь вида самолёта дрогнули наши сердца. Я бы никогда раньше не подумал, что у отдалённого рёва моторов может быть запах! Хотите верьте, хотите нет, но когда над нами пронёсся самолёт, запахло домом: пусть обман чувств, наваждение и чертовщина, но Веня клялся и божился, что в этот момент ощутимо почувствовал запах свежего пива, а я с ним не спорил, потому что на меня самого дохнуло живой зеленью и чем-то ещё, что на Льдине нам могло только сниться.
Я получил пять писем: Нина, по старому нашему уговору, пишет раз в месяц и присылает скопом с оказией. Есть невероятное наслаждение в том, чтобы читать их по порядку, медленно и со вкусом, вскрывая конверт за конвертом и вживаясь в семейную летопись: письма были посвящены главным образом Сашке, к каждому прилагались его фотография и перечень подвигов. Чудо!
Последние месяцы я весьма тактично вкрапливал в каждую свою радиограмму намёки по адресу Махно: какой он чистоплотный, умный, ласковый и храбрый (в жизни не видывал такого отъявленного труса!), и как благотворно влияет собака на воспитание ребёнка. Моя диверсия, однако, успеха не имела: Нина с присущей ей деликатностью напомнила, что коридор у нас крохотный и спать вместе с Махно мне там будет не очень удобно, а другого варианта она, к сожалению, не видит. Но я не очень огорчился, Махно возьмёт с собой Веня — это наш запасной вариант.
В эту ночь кают-компания превратилась в проходной двор: одни приходят, другие уходят спать, опять возвращаются — какое там, разве заснёшь, когда завтра лететь домой!
Растревожился народ, Водки нет, так кофе пьёт, Ждёт, когда же самолёт Лыжами скользнёт на лёд И поднимет в небо сине, — Там-там-там! К Нине, Оле, Вере, Зине — Там-там-там! —
импровизирует под гитару Веня.
Я ведь, братцы, не медведь! Я хочу ласкать и петь! Снег, пургу, мороз, торосы К чёрту позабыть! И твои густые косы, Всю тебя любить!
