итальянского певца.
– Да разве это знаменитость по этой части? А ведь у того вся грудь увешана медалями за велосипедную езду. Помнишь, он был у нас на лаун-теннисе в этих медалях?
– Сам же ты говорил, что они не настоящие.
– Хоть не настоящие, а все-таки… Вот я и хотел показать мадам Ивановой знаменитого велосипедиста. Вы знаете, что он делает? Он нам показывал. Он мчится на велосипеде, вынимает из кармана бутылку, откупоривает ее, потом достает рюмку, наливает в нее вина, выпивает ее, – рассказывал Оглотков, – и таким же манером…
– Ну, мне не надо этого… – перебила его Глафира Семеновна. – Я вообще не люблю фокусов с вином. Муженек любезный отвратил. А кстати скажите, что он?
– Пьет содовую воду с американцем. Они уже целуются.
– Неужели! Скажите пожалуйста, они простую содовую воду пьют? Там в киоске нет вина?
Оглотков замялся:
– В том-то и дело, что коньяк есть. Они немножко прибавляют для запаха.
– Ну тогда тащите мужа вон… Тащите, пожалуйста! – воскликнула Глафира Семеновна. – Пойдемте даже вместе… Я его сама вытащу. Ему нельзя давать… Он уж и так пьян.
Глафира Семеновна бросилась в киоск, где сидел муж, но тот уж выходил из киоска под руку с американцем.
– Глаша, я тебе скажу, это лучший из всех сегодняшних знакомых… – начал Николай Иванович, указывая на американца.
Жена встретила его, нахмуря брови.
– Так, так… Лучший… Оттого и лучший, что такой же запивоха, как ты, – сказала она. – Мне сейчас сказали, что ты уж и здесь коньяк нашел и сосешь его. Ты мало еще пьян? Тебе еще хочется? Тебе хочется, чтобы мы твое тело тащили домой? Довольно. Ни шагу больше от меня. Едем домой!
– Потише, потише. Мы в аристократическом обществе. Так нельзя, – останавливал жену Николай Иванович.
– Едемте, мосье Оглотков, обратно. Нам надо домой. Пора… – говорила Глафира Семеновна.
– С удовольствием. И нам пора в кондитерскую Миремона пить шоколад. Через час весь центр высшего круга туда перемещается. Но подождем немножко. Я обещал принцу посмотреть на его гимнастические упражнения на трапеции, – сказал Оглотков. – Пойдем все, посмотрим.
– Ах! это любопытно! – оживилась Глафира Семеновна. – Но разве это можно?
– Говорю вам, что он даже просил.
– Тогда пойдемте. Ты от меня не смей отставать, Николай Иваныч.
Все отправились в отделение для гимнастики. Там на трапеции, привешенной к перекладине на двух столбах, выделывал гимнастические упражнения немецкий принц. Завидя Оглотковых, он сел на трапецию, как это делают акробаты, и, покачиваясь, сделал супругам приветственный жест рукой. Они зааплодировали ему. Аплодировала и Глафира Семеновна. Принцу понравились аплодисменты, и он сделал еще одно упражнение, после чего соскочил с трапеции и раскланялся, опять подражая акробатам. Аплодисменты усилились.
– Чего вы? Чего вы расхлопались! Что тут мудреного? За что? – крикнул Оглотковым и жене Николай Иванович и даже схватил за руку аплодирующего американца, останавливая его.
– Оставь. Это принц… Это немецкий принц… – шепнула ему Глафира Семеновна.
– Мало ли что принц! Но мудрости-то никакой нет. Это и я могу… Даже лучше могу. Тогда и мне аплодируйте. Всякому принцу нос утрем.
И прежде чем Глафира Семеновна могла сказать что-нибудь, Николай Иванович подбежал пьяными шагами к трапеции, ухватился за нее руками, стал раскачиваться, но оборвался и растянулся во весь свой рост на земле.
XXXIX
Глафира Семеновна ахнула и всплеснула руками.
– Боже мой! Он убился! – воскликнула она, зажмурилась и отвернулась.
К ней подскочил итальянский певец и поддержал ее.
Николай Иванович лежал на земле недвижимо, лежал вниз лицом. Все бросились к нему. Первым подбежал немецкий принц и стал поднимать его. Принцу помогали другие мужчины. Мадам Оглоткова была при Глафире Семеновне.
– Сильно расшиблись? – участливо спрашивал Николая Ивановича Оглотков, стараясь поднять его.
– Маленько есть грех… – кряхтел Николай Иванович.
Он поднялся на четвереньки и сел на землю. Лицо его было в пыли, прилипшей к поту. Из носа показывалась кровь.
– Боже мой, у вас кровь! – закричал Оглотков. – Разве можно, не имея понятия о гимнастике, раскачиваться на трапеции!
– Да ведь что ж поделаешь, коли сорвался! – опять пробормотал Николай Иванович. – А ведь, в сущности, все эти фокусы плевое дело.
– Встать-то вы можете? Ногу не сломали? – допытывался Оглотков.
– Ну вот… С какой же стати?
– Как с какой стати? Ведь вы грохнулись об землю, как мешок с песком.
Николай Иванович попробовал подняться, но опять опустился на землю. Он очень испугался при падении и смотрел на всех мутными, выпученными глазами. Немецкий принц взял его под руки сзади, воскликнул «гоп-ля» и помог подняться на ноги.
– Das ist noch Glück… Das ist noch Glück… – говорил он, видя, что Николай Иванович переступил с ноги на ногу. – Das konnte schlechter sein[233].
– О, есс… – кивнул принцу американец и побежал в киоск за содовой водой для Николая Ивановича.
Глафира Семеновна, видя, что муж упал относительно счастливо, подошла к нему и стала ему говорить:
– Ну, можно ли в пьяном виде лезть на гимнастику! Дурак ты эдакий, дурак! Не сломал ноги-то? Ребра целы? – спрашивала она.
– Кажется, целы. Зачем же им ломаться-то! – проговорил Николай Иванович и стал ощупывать бока. – Все в порядке. Нигде ничего не отдает.
– Оботри кровь-то у носа да благодари Бога, что цел остался! Ах ты, безобразник! Никогда гимнастикой не занимался и вдруг лезет на гимнастику!
– Как никогда? В училище мы все эти штуки на гимнастике в лучшем виде проделывали.
– Так ведь с училища-то сколько времени прошло? С тех пор ты брюхо отрастил. Вот дурак-то!
– Глафира Семеновна! вспомните, что вы в аристократической компании находитесь. Здесь принц, а вы ругаетесь, – заметил жене Николай Иванович.
– Да ведь уж это из глубины души. Ну, посуди сам… Ну что я должна была бы сделать, если бы ты руку или ногу себе сломал? Ведь мы в чужих краях.
– Ну вот… Уж и ногу…
– Не возражай… Да наконец, утрешь ты кровь на лице или нет? Стоит, как тумба.
Глафира Семеновна подскочила к мужу и стала отирать ему своим платком кровь с лица, но только размазала кровь.
– Иди и умойся! – продолжала она и воскликнула: – Батюшки, да у тебя синяк под глазом! И какой большущий!
– Да, опухоль. Есть опухоль. Синяк и опухоль, – подхватили Оглотковы.
Прибежал американец и принес стакан содовой воды. Николай Иванович выпил содовой воды и, отирая лицо платком, пошел в киоск, чтобы умыться. Все следовали за ним. Он слегка прихрамывал.
– Ты, должно быть, что-нибудь с ногой сделал! – кричала ему жена. – Ты хромаешь.
– Маленько отдает в правую коленку, но ничего…
– Несчастный! И дернула его нелегкая полезть на эту
