Говорят, вас сегодня ударило во время купанья поленом в глаз. Покажитесь-ка…
Оглотков взял его за плечи и взглянул ему в лицо. Николай Иванович смутился, не знал, что отвечать, но Оглотков тотчас и вывел его из смущения.
– И все в тот же глаз. В тот же глаз, что и вчера? – продолжал он. – Ведь это удивительно: вчера и сегодня. Прямо можно сказать, что на бедного Макара шишки валятся. Да… Сегодня это полено уже значительно вам увеличило ушиб. Вчера ничего не было заметно. Я говорю про вчерашний ушиб. А уж сегодня большой синяк. Скажите, велико было это полено?
Слыша такие слова, Николай Иванович и не возражал.
– Да, изрядное полено, – отвечал он. – Вершков в десять в длину и толщиной толще, чем в мою руку. Да что я: в руку! Вот два кулака сложить, так такое. Да ведь как ударило-то! Я света не взвидел! И главное, по больному-то месту.
– Я видела это полено. Громадное березовое полено, – прибавила Глафира Семеновна.
– Вы говорите березовое? – спросил Оглотков. – Странно. Откуда могло здесь взяться березовое полено? Ведь здесь на юге березы нет.
– Право, уж не знаю… но березовое…
– Да ведь здесь Атлантический океан, – поспешил к жене на помощь Николай Иванович. – Разве не может березовое полено с севера приплыть? Может быть, даже от нас, из Олонецкой губернии. Но я вас хотел попросить, мосье Оглотков… – понизил он тон и отвел его в сторону. – Не рассказывайте никому, что я, кроме сегодняшнего, вчера еще подбил себе глаз… Конечно, это и другие видели: американец, певец… Но я и другим скажу.
Оглотков отбежал от Ивановых.
– Каково я выпутался-то? – подмигнул жене Николай Иванович. – Пусть теперь на Плаже толкуют о полене. И я буду… как это говорится? Попаду в знаменитости… Да… Буду героем дня. И ты героиня дня, и я герой дня… Ну, пойдем домой завтракать.
– Выпутаться-то ты выпутался, действительно тебе счастье, но что насчет того, что ты будешь таким же героем дня, как и я, – это вы ах, оставьте! – гордо отвечала Глафира Семеновна. – Ты и я! Меня за красоту, за статность ценят, и об этом разговор. А про тебя разговор: синяки, полено.
– И все-таки разговор. Нет, я насчет этого геройства не уступлю, – стоял на своем Николай Иванович.
Супруги Ивановы стали подниматься с Плажа по извилистым дорогам на верхнюю террасу, направляясь к себе в отель, так как Плаж уже значительно опустел по случаю приблизившегося часа завтрака.
Николай Иванович не ошибся в предположении насчет того, что он будет героем дня. Начать с того, что лишь только они вошли в столовую своего отеля, все взоры сидевших за столиками постояльцев сейчас же были устремлены на его подбитый глаз. Большинство из завтракавших в отеле были сегодня на Плаже и слышали историю о полене, передававшуюся от одного к другому.
– Ein Stück Holz… – пробормотал толстый немец, сидевший с своей тощей, как щепка, супругой за отдельным столиком, кивнул вслед Николаю Ивановичу и с сожалением покачал головой, прибавив: – Аrmer Russe…[236]
Упомянули про полено и в компании французов, сидевших за другим столиком.
– Слышишь, ведь это про меня говорят, – шепнул Николай Иванович жене, когда они уселись за свой стол.
– Вздор. Просто на меня любуются, – гордо отвечала Глафира Семеновна. – Сегодня весь Плаж смотрел, как я купалась. Толпа была еще больше вчерашней. И мой желтый костюм куда эффектнее красного. Тот только в глаза бросался, но был широк, а этот в обтяжку и обрисовывал формы.
Она налила себе в стакан немного красного вина, макала туда кусочки булки и ела их в ожидании завтрака, самодовольно посматривая по сторонам.
– Уверяю тебя, душечка, что главным образом на меня смотрят, – стоял на своем муж.
– Да нельзя на тебя не смотреть, если у тебя физиономия разбита, но любуются-то мной, а не тобой. Я героиня дня.
– Однако я сейчас слышал, как вон те французы разговаривали о полене, упоминали слово «буа». Вот и сейчас. Ну, взгляни на них.
– Оставь, пожалуйста. Пусти, я сяду лицом к ним… А то в профиль я не так интересна.
И Глафира Семеновна пересела за столом.
Подали соленую закуску и редис. Супруги принялись кушать.
XLII
За вторым блюдом Глафира Семеновна заметила, что против них за столиком сидит средних лет брюнет с маленькой эспаньолкой, величиной в полтинник, и с усами щеткой, пристально смотрит то на нее, то на Николая Ивановича и держит в руке записную книжку. Она тотчас же посмотрелась в зеркало, поправила за ухо выбившуюся на висок прядь волос и, сложив губы сердечком, стала класть в рот кушанье по самому маленькому кусочку. Она знала, что у ней рот несколько велик и что когда она открывает его широко, то это бывает некрасиво.
– Погляди, как этот брюнет на нас уставился, – сказала она мужу.
– А пускай его смотрит. Ведь мы теперь знаменитости, – отвечал супруг.
– Ты, а не я. Тебя я не признаю.
– Однако он мой синяк рассматривает.
– Какое самомнение! – улыбнулась супруга.
А брюнет с эспаньолкой и усами щеткой не отходил от стола. Он ничего не пил, не ел, а прямо нетерпеливо ждал чего-то, что выражалось тем, что он барабанил пальцами свободной руки по столу.
Но вот супругам подали фрукты. Глафира Семеновна взяла грушу и принялась очищать с нее ножичком кожуру. Брюнет с эспаньолкой встал и подошел к столу, где сидели супруги.
– Pardon, madame et monsieur…[237] – сказал он, поклонившись, и продолжал говорить что-то по-французски, но о чем, супруги не поняли.
Наконец он еще раз поклонился, вынул из кармана визитную карточку и положил ее перед супругами на стол.
– Комиссионер какой-нибудь… Коммивояжер… Должно быть, продает что-нибудь, – сказал Николай Иванович.
Глафира Семеновна взяла карточку, взглянула на нее и, вся вспыхнув, проговорила:
– Нет, это корреспондент. Корреспондент какой-то французской газеты. Это ко мне. Он, должно быть, хочет меня описать. Же ву при, монсье… Прене пляс…[238] – обратилась она к брюнету с эспаньолкой и указала на стул.
Тот подсел к столу, раскрыл свою записную книжку и опять заговорил о чем-то по-французски, но обращаясь к Николаю Ивановичу, причем тронул себя пальцем за глаз.
– Видишь, ко мне, а не к тебе… – сказал Глафире Семеновне супруг. – Ко мне… Во-первых, на глаз показывает; во-вторых, про полено упоминает. «Буа», – говорит. Что же мне ему ответить? Уж отвечай ты за меня. Я не могу… А ты все-таки лучше…
– Очень нужно за тебя отвечать! К тебе обращаются, так ты и отвечай, – обидчиво проговорила жена и
