— Древний семейный бодрящий напиток из Чьяпаса, — сказала я.
Чарльз Делакруа приподнял бровь. Я его не одурачила.
— Почти стемнело, — сказал Вин. — Я провожу тебя остаток пути.
— До свидания, Аня, — сказал Чарльз Делакруа.
Только мы переступили порог, Вин взял мою сумку в одну руку, а свободной схватил мою руку.
— О чем вы с моим отцом говорили? — спросил Вин.
Я заскочила домой к Вину с целью рассказать о своей идее, но сейчас, когда он стоял рядом, я не могла заставить себя это сделать. Не хотелось видеть его морщинки меж бровей и поджатые губы, если он сочтет мою затею чистой дуростью. Я размышляла об этом примерно час, но уже проработала идею достаточно хорошо. Для меня это было важно, эта идея из тех, что могут запросто изменить жизнь. Впервые за долгое время я почувствовала надежду.
— Анни?
— Ни о чем. — Я была настойчива. — Ждала тебя.
Он остановился и взглянул на меня.
— Ты лжешь. В этом ты ужасно хороша, но не забывай — я знаю, как ты выглядишь, когда сочиняешь.
Как я выгляжу, когда лгу? Как-нибудь спрошу.
— Я не лгу, Вин. У меня есть идея, но я не готова рассказать о ней. Пока ждала тебя, пробежалась по парочке моментов с твоим отцом, потому что они затрагивают правовые тонкости.
— Ага, он задолжал тебе бесплатную консультацию. — Он снова взял мою руку и мы продолжили прогулку. Некоторое время спустя мы разговорились о планах на остаток выходных.
— Вин, — спросила я, — не возражаешь, если мы сходим на митинг за легализацию какао?
— Уверен… Но почему ты хочешь это сделать?
— В основном из-за любопытства, наверное. Может, хочется посмотреть, как там, по ту сторону.
Вин кивнул.
— Это как-то связано с тем, о чем вы с моим отцом разговаривали?
— Я пока не уверена, — призналась я.
Добравшись до дома, я отыскала, когда будет следующий митинг «Какао сегодня» — в ночь четверга.
Самое сложное — я не хотела быть узнанной. Хотелось проверить его, не устраивая представление. Норико одолжила парики и дала советы по макияжу. Мои губы были красными, а парик — с выпрямленными блондинистыми волосами. (Свои усы я, конечно, оставила в Мексике, да и сверкать ими перед Вином мне как-то не хотелось.) Вин напялил дреды и клетчатую кепочку — модифицированная версия его облика, в коем он навещал меня в «Свободе».
Мы с Вином доехали на автобусе до разгромленной библиотеки, где проходил митинг.
Прибыли мы с небольшим опозданием, поэтому прокрались сзади.
Здесь собралось около сотни людей. За пюпитром впереди зала стоял Сильвио Фриман, которого мы застали на середине представления оратора.
— Доктор Элизабет Бержерон расскажет о полезных свойствах какао.
Доктор Бержерон была бледной, худощавой женщиной с высоким голосом. Она носила «вареную» юбку до лодыжек.
— Я доктор, — начала она. — Именно с этой позиции я и буду сегодня говорить. — В ее лекциях рассматривалось то же самое, что рассказал мне Тео в Чьяпасе. Я посмотрела на Вина и заметила, что он заскучал. Казалось, он не здесь.
— Так почему, — заключила она, — натуральное какао, богатое микроэлементами, стало нелегальным? Наше правительство разрешает торговлю многих вещей, совершенно токсичных. Мы должны руководствоваться здравым смыслом, а деньги не должны определять, что нам потреблять.
Сторонники «Какао сегодня» меня не впечатлили. Они неорганизованы, и как мне представляется, их главный план включает в себя митинги перед правительственными зданиями и раздачу листовок.
На обратном пути Вин заговорил о следующем годе.
— Я тут подумал, что хочу поступить на медицинский, — сказал он.
— Медицинский? — Прежде об этом я не слышала. — А что насчет твоей группы? Ты так талантлив!
— Анни, мне не нравится говорить это, но я всего лишь на уровне. — Он смущенно на меня посмотрел. — У группы еще нет названия, и если бы ты была рядом, то знала бы, что в этом году мы почти не играли. Во-первых, потому что мне было больно, во-вторых, меня ничего не интересовало. И, ну, большинство парней из группы не улучшили ее жизнь. Я, впрочем, тоже. Не хочу делать то же, что и отец, но хочу помочь людям. Та доктор на митинге. Я смотрел на нее и думал, как здорово это сделать.
— Что именно сделать?
— Помочь людям уменьшить невежество о собственном здоровье. — Он помолчал. — Плюс если я останусь с тобой, мои медицинские навыки очень пригодятся. Всех вокруг тебя ранят.
«Если»…
Когда автобус притормозил у светофора, я искоса посмотрела на Вина. Уличные огни частично осветили его лицо, видеть которое я привыкла.
В наш разговор вмешалась Дейзи Гоголь, следовавшая за нами целую ночь.
— Я думала, что стану певицей, но так рада владению Крав-Мага.
— Спасибо за поддержку, Дейзи, — ответил Вин. — Что же тогда делать защитникам какао? — спросил он у меня.
— Думаю, мыслят они не масштабно. Им нужен юрист. И много денег. Стояние перед зданием суда с грязными волосами и листовками погоду не сделает. Они нуждаются в рекламе. Для начала им нужно убедить общественность, что они заслуживают шоколад и ничего плохого в нем нет.
— Аня, знаешь, я поддерживаю тебя, но разве в мире нет больших проблем, чем шоколад? — спросил Вин.
— Не уверена, Вин. Если эта проблема не велика, не значит же, что рассматривать ее не стоит. Мелкие несправедливости скрывают крупные.
— Это твой отец так говорил?
Нет, отвечала я ему. Это моя собственная мудрость, основанная на опыте.
***
В воскресенье после церкви я отправилась поговорить с Толстым в Бассейн. Его живот надулся, глаза покраснели. Я забеспокоилась, не отравили ли его.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — поинтересовалась я.
— На твой взгляд, выгляжу я плохо? — Он хихикнул и похлопал по пузу. — Я из тех, кто ест на эмоциях.
Я спросила, что именно его беспокоило.
Он покачал головой.
— Не забивай свою хорошенькую головку. Ночами работаю в баре, а днями — здесь. Просто скажу, что по некоторым причинам ребята в моем положении живут недолго.
Толстый перемежал высказывания смешком, подразумевая под ними шутку. Я напомнила, что мой отец был тем самым «парнем в его положении».
— Я не хотел выказать неуважение, Анни. Так что там у тебя на уме?
— У меня есть предложение, — сказала я. — Бизнес-предложение.
Толстый кивнул.
— Я навострил уши, ребенок.
Я глубоко вдохнула.
— Ты слышал о целебном какао?
Толстый медленно кивнул.
— Да, наверное.
Я пересказала почерпнутое мной из бесед с мистеров Делакруа и человеком с рынка.
— Так вот какова твоя большая затея? — спросил Толстый.
Я глубоко вдохнула. Я не хотела признаваться себе, как эта идея пришла мне в голову. Перед тем как огреть меня по голове, София Биттер назвала меня «дочерью полицеской и преступника», воюющей самой с собой. С ее стороны было жестоко так сказать, но в то же время и честно. Я чувствовала это в каждом своем порыве и невероятно устала так жить. Эта идея — мой способ положить конец войне.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
