Читаем без скачивания Набат - Александр Гера

Не глазами он увидел перемену, а взор впитал кристальную пустоту, раздробил ее на множество кристалликов: распадались грани, колыхались линии в виртуальной сумятице движения. Вдруг проступило строгое лицо и смазалось, словно с экрана, и в последний момент улыбка стерла угрюмость, и снова переиначивались волнами грани и линии, пока наконец картина внезапно не застыла перед ним.

— Видишь меня?

Судских увидел нечто, похожее на громадное табло с мерцающими огоньками по всему полю. Звучал голос, и огоньки меняли цвет и накал, тогда Судских успевал составить из огоньков портрет. Лицо возникало неожиданно, и вначале Судских не успевал запечатлеть его.

— Вижу, — ответил он. — Ты Бог?

— Не огорчай меня, не задавай вопросов. Я жизнь, и ты мое проявление. Для меня все живущие одинаковы, часть меня Сущего, и подчиняются мне покорно. Иначе я не Бог.

Судских не испугался, не почувствовал замешательства: наоборот, дерзость спешила проявиться. Вопросов задавать нельзя, тогда он нашел другой способ диалога.

— Я наблюдал другое в жизни. Одни подчиняются, другие бунтуют, — говорил он неторопливо. — Одних ты приблизил, других отталкиваешь.

— Неправда. Это придумано хитроватой земной сущностью. Как я могу любить свои глаза и забывать ноги? — Огоньки составились в портрет с добрыми глазами Ильи Трифа, и Судских осмелел больше.

— Некий народ божится твоим именем, называя себя избранным.

— Будь проще. Если бы эти люди умели плавать под водой, как рыбы, и летать, подобно птицам, тогда бы им можно верить. Не имея таких качеств, это племя дурачит остальных. Простите его, оно избрало свой способ выживания. Нельзя же уничтожать без надобности лягушек за то, что они мерзко выглядят. Я никого не уничтожил за хитрость или дерзость, любая особенность делает живущих сильнее или слабее от того, как они распорядятся своими особенностями.

Огоньки на табло высветились в лицо Георгия Момота. Он не назидал, а излагал естество проявлений.

— Мой отец сказал, что мне уготовано стать Ноем…

— Он предполагал. Я располагаю. Но верительных грамот в путь не дам. Ноя придумали для изначальной легенды об избранности. На самом деле один реально мыслящий человек взял в долгую дорогу запас еды и живности: кур, свиней, коз, обязательных козлов, капусту и так далее бессчетно. Улитки забрались в ковчег сами, сами заползли змеи и хитрюги ежи, птицы угнездились на снастях сами. Ничего я не повелел ему. Нужда заставила его ориентироваться по звездам, голод — поедать живность, когда кончились плоды, а траву съели животные. Лишних поедал Ной с семейством, но пары сохранил для будущего потомства. Много врали о Ное и не учли главного: как могло сохраниться ноево семя, если оно вырождалось при совокуплении? Брат обладал сестрой, а свекор невесткой? А те рождали запрограммированных уродов? Понятно ли тебе, что Ной не единственный человек, переживший Потоп? Очаги жизни оставались везде, выжившие общались с пришлыми, и никаких избранных не было. Не имею я права вмешиваться в естественную эволюцию, но могу остановить процесс, если он грозит уничтожению жизни, меня самого то есть! Ты оказался на кончике моего указательного пальца, я чаще вижу тебя, вот ты и сподобился быть в поле моего зрения чаще других. Это понятно тебе?

— Конечно, — впитывал мерцающие огоньки Судских. Они собрались в лицо Гречаного, и будто бы золотая коронка блеснула в усмешке.

— Понимай, как хочешь. Книга Жизни беспристрастна. Это не придуманная людьми Библия. Книга Жизни не принуждает верить.

— Но из Библии мы узнали о Книге Жизни, — возразил Судских.

— Хвала умным, умеющим читать между строк. Почему же вы до глупости возвеличили «Капитал?» Не поняли обмана?

— Порой трудно идти прямым путем, привлекают обходные тропы, — заступился за сограждан Судских. — За то и наказаны.

— Блуждаете, ведомые ложными пророками, вспыхнула другая усмешка на табло: кривая Воливача. Потому не надейтесь па ложные учения. Они отдаляют вас от сущности, от меня, источается тепло планеты, и вот уж ни вас, ни меня нет.

«Как же запастись советом выжить?» — хотелось спросить Судских. Тогда он поступил иначе:

— Ты сохраняешь нас, мы оберегаем тебя, Сущего.

— Правильно. Не молитесь только на один уголок возлюбленный. Я ведь не только могу повелевать указующим перстом, но в носу им ковыряться тоже удобно, — услышал Судских, и огоньки на табло сбежались в отцовскую улыбку с оттенком превосходства.

— Я понял тебя, Сущий, — ответил Судских. — Власть над Сущим дается тем, кто не творит идолов. Никакая религия не даст превосходства над другими народами.

— Ты все правильно понял. Архангел Михаил прав по-своему, он — меченосец, мой меч против козней Аримана, а тебе надо стать щитом. Отправляйся. Мне пора излечивать свою нечаянную рану. Помогай мне, — услышал Судских голос, вызывающий сочувствие, а огоньки слепились в милую физиономию Альки Луцевича. Она не исчезла вдруг, пока Судских, кувыркаясь, летел в ослепительно сияющем пространстве и кристаллики впивались в кожу до боли, он морщился, кряхтел от острых ощущений. Боль стала нестерпимой, и Судских открыл глаза. Над ним улыбался Луцевич.

— О лежка…

— Вот и здрасьте. Я же говорил, что ты живучий. Заросло все сразу, как на инопланетянине! Салют, генерал!

Судских поежился, оглядевшись. Вокруг лежал снег на возвышенностях, а сам он голяком лежал в бурлящей купели, царапающей кожу острыми пузырьками газа. Его будто варили.

— Фу-у-хх, — выдохнул Судских.

Рядом с Луцевичем возник Тамура, а за его спиной появилось самое любимое лицо, естественное, не мозаичное, лицо Лаймы. Ему помогли выбраться из источника, его растирали махровыми полотенцами, и кожа, подобно поверхности, которая соприкасается с наждачной бумагой, светлела, розовела и наливалась жизненными соками.

— Парень, да ты лет на тридцать помолодел! — воскликнул Олег. — Лайма, ныряй в купель, а то он к молодухе сбежит.

— Не сбежит, — счастливо улыбалась Лайма. — Он привороженный.

Как в продолжающемся сне, Судских воспринимал перемещения. Из Долины гейзеров — вертолетом, в Петропавловске ожидал знакомый самолет Гречаного, переговоры с атаманом в далекой Москве, радостные восклицания. Он одурел от счастья, рукопожатий, улыбок; хмельным гудением в голове воспринимался гул турбин, и только голос командира вернул ему реальность:

— Внимание. Придется делать незапланированную посадку в Тюмени. Пристегните ремни.

Лица окружающих потеряли улыбки. Луцевич отправился к пилотам.

Когда он вернулся, его встретил немой вопрос: что случилось?

— Неприятности в Зоне. Обитатели потеряли контроль над радиацией. Для нас, грешных, опасности нет, а они обречены.

И будто въелась в кожу отвратительная пыль, занесенная сюда непонятной бурей. Слова Луцевича никого не успокоили.

Самолет закончил снижение и, ударившись шасси, побежал по тверди. В иллюминаторы, кроме редких аэродромных огней, ничего не видно, темень. Только почудилось Судских, будто приподымается полог неба у дальней кромки: голубой цвет менялся неуловимо на синий, синий — на фиолетовый.

— Там сидит фазан, — сам себе сказал Тамура, но все услышали и, кажется, поняли его печаль.

Они спустились на землю и, как по команде, обратили лица в одну сторону, где сполохами северного сияния менялись цвета у края неба, только не в северной стороне, а значительно южнее.

Подобно поспевшему до багровой кожуры яблоку, налился край неба густой кровью, и вдруг ярчайший снег стал быстро выползать из-за этой багровости, Светлело быстро, как днем в тропиках, и заметно потеплело. Они недоуменно оглядывались, к ним спешили сотрудники аэропорта, сбегались пассажиры других рейсов, будто здесь их спасение, и не вспышка тревожила их: на посадку заходил самолет, абсолютно черный среди ярчайшей видимости.

— Фотоэффект и, как следствие, галлюциноз, — первым опомнился Луцевич. — Без паники, друзья, успокойтесь!

Самолет приземлился, как обычно, пробежал положенное расстояние и замер на рулежке. Обычный, стандартный цвет фюзеляжа с отчетливой надписью: «Российские авиалинии». Никто не успокоился, ожидая другие непонятные превращения. Испуг блуждал среди них.

Командир их самолета спустился наконец по трапу. Он держал связь с Москвой.

— Что там? — спросил Луцевич.

— Конец Зоне…

Небу постепенно возвращался обычный цвет ночи в крап-ках звезд, огни аэропорта стали освещать свое пространство.

— Есть жертвы?

— Нет, — ответил пилот Луцевичу. — Эффект от вспышки потрясающий, но жертв нет. Ни у нас, ни в Европе.

— Я думал, будет землетрясение, — промолвил в тишине Тамура.

— Ни слова об этом. Пока все спокойно.