Г-жа Форестье указала на нее:
— Это Эстерель.
Небо за темными вершинами было красного, золотисто-кровавого цвета, который трудно было вынести глазу.
Дюруа невольно проникся величием догоравшего для.
Он прошептал, не находя более красноречивого эпитета для выражения своего восхищения:
— О, это поразительно!
Форестье повернул голову к жене и попросил:
— Дай мне немного подышать воздухом.
Она ответила:
— Будь осторожен, уже поздно. Солнце садится, ты простудишься; а ты знаешь, что это значит в твоем состоянии.
Он сделал правой рукой слабое судорожное движение, по которому можно было догадаться, что он хотел сжать кулак, и прошептал с гневной гримасой умирающего, обнаружившей топкость его губ, худобу щек и всего тела:
— Я тебе говорю, что я задыхаюсь. Не все ли тебе равно, умру я днем раньше или днем позже, раз я уже приговорен?
Она широко распахнула окно.
Воздух, проникший в комнату, подействовал на всех троих, как неожиданная ласка. Это был мягкий, теплый, нежный ветерок, напоенный опьяняющим благоуханьем цветов и кустов, росших на этом склоне. В нем можно было различить сильный запах смолы и терпкий аромат эвкалиптов.
Форестье жадно вбирал воздух своим отрывистым, лихорадочным дыханием. Он вцепился ногтями в ручки кресла и сказал свистящим, злобным топотом:
— Затвори окно. Мне больно от этого. Я предпочел бы издохнуть где-нибудь в подвале.
Его жена медленно закрыла окно, потом стала смотреть вдаль, прильнув лбом к стеклу.
Дюруа чувствовал себя неловко; ему хотелось поболтать с больным, успокоить его.
Но он не мог придумать ничего утешительного.
Он пробормотал:
— Значит, тебе не лучше с тех пор, как ты здесь?
Форестье пожал плечами негодующе и нетерпеливо:
— Как видишь, — и снова опустил голову.
Дюруа продолжал:
— Черт возьми! Здесь необыкновенно хорошо по сравнению с Парижем. Там еще настоящая зима. Идет снег, град, дождь, и так темно, что приходится зажигать лампу уже в три часа дня.
Форестье спросил:
— Что нового в редакции?
— Нового ничего. Пока вместо тебя временно пригласили маленького Лакрена из «Vоltаirе», но он не годится, — слишком неопытен. Пора уж тебе возвращаться.
Вольной пробормотал:
— Мне? Я теперь буду писать свои статьи на глубине шести футов под землей.
Мучившая его навязчивая идея беспрестанно, словно повторяющиеся удары колокола, возвращалась к нему по всякому поводу, при каждой мысли, при каждой фразе.
Наступило долгое молчание, тягостное и глубокое. Пылающий закат медленно угасал; горы начинали чернеть на фоне красного, уже темнеющего неба. Слабо окрашенный луч, начало сумрака, сохранивший еще отблеск умирающего пламени, проник в комнату, окрасил мебель, стены, обои, все уголки смешанными тонами чернил и пурпура. Зеркало на камине, отражавшее горизонт, пылало точно огромное кровавое пятно.
Г-жа Форестье не двигалась с места, продолжая стоять спиной к комнате, прильнув лицом к окну.
Форестье вдруг заговорил отрывистым, задыхающимся, надрывающим душу голосом?
— Сколько раз я еще увижу закат?.. Восемь… десять… пятнадцать… или двадцать… может быть, тридцать, не больше… У вас еще есть время, у вас… а для меня все кончено… И все будет идти после моей смерти также, как и при мне.
Он помолчал несколько минут, затем продолжал:
— Все, что я вижу, напоминает мне о том, что через несколько дней я уже ничего больше не увижу… Это ужасно… Я не увижу ничего… ничего… из того, что существует… даже самых маленьких вещиц, которые трогаешь… стаканов… тарелок… кроватей, в которых так хорошо отдыхаешь… экипажей… Как хорошо прокатиться в экипаже вечером… Как я все это любил…
Пальцы его нервно и быстро бегали по ручкам кресла, точно он играл на рояле. Когда он молчал, было еще тягостнее, чем когда он говорил; чувствовалось, что он думает в это время о страшных вещах.
И Дюруа вдруг вспомнил слова Норбера де Варенна, сказанные несколько недель тому назад: «Я вижу теперь смерть так близко, что у меня часто бывает желание протянуть руку и оттолкнуть ее. Я встречаю ее всюду. Насекомые, раздавленные посреди дороги, осыпающиеся листья, седой волос в бороде друга, — все это терзает мне душу и кричит: «Вот она!»
Тогда Дюруа этого не понимал; теперь, глядя на Форестье, он понял это. И неведомая, ужасная тоска охватила его; вот здесь, совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, в кресле, где задыхался этот человек, он почувствовал отвратительное присутствие смерти. Ему захотелось встать, уйти, бежать, вернуться в Париж тотчас же! О, если бы он знал, он не приехал бы!
Теперь в комнате стало совсем темно, точно преждевременный траур окутал умирающего. Только окно виднелось еще, и в его светлом четырехугольнике вырисовывался неподвижный силуэт молодой женщины.
Форестье спросил с раздражением:
— Ну, что же, принесут нам сегодня лампу? Это называется ухаживать за больным!
Темный силуэт на фоне окна исчез, и в тишине дома резко прозвучал электрический звонок.
Вскоре вошел слуга и поставил лампу на камин. Г-жа Форестье спросила мужа:
— Хочешь лечь, или спустишься вниз к обеду?
Он прошептал:
— Спущусь.
В ожидании обеда они просидели еще около часу, не двигаясь все трое, изредка произнося слова, ненужные, банальные слова, как будто опасность, какая-то таинственная опасность скрывалась в слишком долгом молчании, как будто необходимо было нарушить безмолвие этой комнаты, где уже витала смерть.
Наконец, обед был подан. Дюруа он показался бесконечно долгим. Они ели молча, бесшумно, катая между пальцев хлебные шарики. Слуга входил, выходил, приносил блюда, ступая бесшумно, обутый в мягкие туфли, так как стук сапог раздражал Шарля. И только тиканье деревянных стенных часов нарушало тишину комнаты своим механическим и однообразным стуком.
Как только обед кончился, Дюруа под предлогом усталости удалился в свою комнату и, облокотись на подоконник, стал смотреть на полную луну, которая, точно гигантский круглый фонарь, проливала с середины неба на белые стены вилл свой сухой, туманный свет, покрывая море какой-то переливчатой, нежной чешуей. И он стал придумывать разные уловки, сочинял телеграммы, будто бы полученные им от Вальтера, вызывавшего его обратно в Париж.
Но наутро план бегства показался ему неисполнимым. Г-жу Форестье трудно было обмануть, и благодаря своей трусости он мог потерять всю награду за свою преданность. Он решил: «Ба! Это, конечно, скучно; но что же делать, бывают в жизни неприятные моменты; надеюсь, что это не долго протянется».
