Он обернулся:
— Пройдитесь, чтобы немного освежиться; погода восхитительная, — сказал он.
Она спокойно подошла и облокотилась на подоконник рядом с ним.
Он прошептал ей тихо:
— Выслушайте меня и поймите хорошенько, что я хочу сказать. Главное, не возмущайтесь тем, что я говорю о подобных вещах в такой момент, — ведь я покидаю вас послезавтра, а когда вы вернетесь в Париж, быть может, будет уже поздно. Послушайте… Я — бедняк, у которого ничего нет, у которого вся карьера еще впереди, — вы это знаете. Но у меня есть настойчивость, некоторый ум, и я стою на дороге, на хорошей дороге. Когда имеешь перед собой человека, уже достигшего определенного положения, знаешь, что берешь; когда имеешь перед собой человека начинающего, никогда нельзя знать, до чего он дойдет. Это и плохо и хорошо. Словом, я вам однажды сказал, когда был у вас, что моя заветная мечта — жениться на такой женщине, как вы. Теперь я вам это повторяю. Не отвечайте мне сейчас. Позвольте мне продолжать. Я не делаю вам сейчас предложения. В данный момент и в данном месте это было бы безобразно. Я хочу только, чтобы вы знали, что можете осчастливить меня одним вашим словом, можете сделать из меня друга, брата, — если захотите, мужа, — что мое сердце и весь я принадлежу вам. Я не хочу, чтобы вы мне сейчас отвечали, не хочу, чтобы мы здесь возобновляли этот разговор. Когда мы встретимся в Париже, вы мне дадите понять ваше решение. До тех пор — ни слова. Хорошо?
Он проговорил все это, не глядя на нее, словно роняя свои слова в расстилавшуюся перед ним темноту ночи. Казалось, она ничего не слышала, — так неподвижно сидела она, тоже глядя перед собой, устремив пристальный, но не видящий взгляд на широкий пейзаж, озаренный бледной луной.
Они долго еще стояли рядом, касаясь друг друга локтями, размышляя про себя.
Потом она прошептала:
— Становится холодно, — и вернулась к смертному ложу.
Он последовал за ней.
Подойдя к трупу, он убедился, что, действительно, труп начал пахнуть, и отодвинул свое кресло, так как не мог долго выносить этого зловония. Он сказал:
— Утром надо положить его в гроб.
Она ответила:
— Да, да, непременно; столяр придет около восьми часов.
Дюруа вздохнул:
— Бедняга!
Она тоже испустила скорбный вздох, полный покорности судьбе.
Они теперь реже взглядывали на него, уже свыкшись с мыслью о смерти, начиная мысленно примиряться с этим исчезновением, которое только что возмущало их, таких же смертных.
Они больше не разговаривали и продолжали сидеть у тела, из приличия стараясь не засыпать. Но около полуночи Дюруа заснул первым. Проснувшись, он увидел, что г-жа Форестье тоже спит. Тогда он принял более удобное положение и, проворчав: «Черт возьми! У себя в постели, право, гораздо удобнее», снова закрыл глаза.
Вдруг он вздрогнул от внезапного шума. Вошла сиделка. Выло совсем светло. Молодая женщина, сидевшая против него в кресле, казалась не менее удивленной, чем он. Она была немного бледна, но, несмотря на ночь, проведенную в кресле, была все так же хороша, свежа, привлекательна.
Дюруа взглянул на труп и вскричал, задрожав:
— О! Борода!
За несколько часов она выросла на этом разлагавшемся теле так, как выросла бы на живом человеке за несколько дней. В испуге стояли они перед этим проявлением жизни, продолжавшейся в мертвеце; оно казалось им каким-то ужасным чудом, какой-то сверхъестественной угрозой воскресения из мертвых, какой-то страшной аномалией, от которой может помутиться человеческий рассудок.
Затем они оба отправились отдыхать до одиннадцати часов. После того как Шарля положили в гроб, они сразу почувствовали облегчение и спокойствие. За завтраком они сидели друг против друга, и в них пробудилось желание говорить о более утешительных, о более веселых вещах, — желание вернуться к жизни, раз уж они покончили со смертью.
В открытое окно вливалась нежная весенняя теплота, несшая с собой душистый запах гвоздики, которая цвела перед дверью.
Г-жа Форестье предложила Дюруа пройтись по саду, и они принялись медленно прогуливаться по зеленой лужайке, с наслаждением вдыхая теплый воздух, насыщенный запахом пихт и эвкалиптов.
И вдруг она заговорила, не поворачивая к нему лица, совсем так, как он говорил ночью, наверху. Она произносила слова медленно, тихо и серьезно:
— Послушайте, мой дорогой друг, я обдумала… уже… то, что вы мне сказали, и не хочу, чтобы вы уехали, не получив от меня ни слова в ответ. Впрочем, я не скажу вам ни да, ни нет. Мы подождем, посмотрим, поближе узнаем друг друга. Я хочу, чтобы и вы, со своей стороны, хорошенько обдумали этот шаг. Не поддавайтесь легкому, минутному увлечению. Если я говорю с вами об этом теперь, еще до того, как наш бедный Шарль опущен в могилу, но только потому, что после ваших слов для меня важно, чтобы вы знали и чтобы вы не питали ложных надежд в случае… если… окажется, что вы неспособны меня понять и примириться с моим характером.
Постарайтесь же понять меня как следует. Брак для меня — это не путы, а свободный союз. Я подразумеваю под этим свободу, полную свободу во всех моих поступках, действиях, отлучках из дому. Я не перенесла бы ни контроля, ни ревности, ни критики моего поведения. Разумеется, я обязуюсь никогда не компрометировать имени человека, за которого я выйду замуж, никогда не ставить этого человека в ложное или смешное положение. Но и он, со своей стороны, должен видеть во мне равную, а не подчиненную, товарища, а не послушную и покорную жену. Я знаю, что мои взгляды разделяются далеко не всеми, но я от них не отступлю. Вот и все.
Я тоже добавлю: не отвечайте мне сейчас, — это было бы и неуместно и бесполезно. Мы еще увидимся и, может быть, возобновим этот разговор позже.
Теперь погуляйте, а я вернусь к нему. До вечера.
Он медленно поцеловал долгим поцелуем ее руки и ушел, не сказав ни слова.
Вечером они встретились только за обедом. Потом разошлись по своим комнатам, так как оба изнемогали от усталости.
Шарля Форестье похоронили на следующий день, без всякой торжественности, на каннском кладбище. Жорж Дюруа решил ехать скорым поездом, отходившим в Париж в половине второго.
Г-жа Форестье проводила его на вокзал. Они спокойно прогуливались по платформе, ожидая отхода поезда, и разговаривали о безразличных вещах.
Подошел поезд, очень маленький, настоящий экспресс, только из пяти вагонов.
Журналист занял в вагоне место, затем вышел, чтобы поговорить с нею еще несколько минут; при мысли о том, что он расстается с нею, его внезапно охватили грусть и сожаление, жгучее сожаление. У него было такое чувство, словно он терял ее навсегда.
