Макрон нежно поддержал ее:
– Что с тобой? Тебе плохо? Ты побледнела.
– Моя рабыня оказалась прозорливей меня. Я жду ребенка, Невий Серторий.
Макрон спрыгнул на землю так резко, что носилки закачались на плечах огромных нумидийцев. Клавдилла мечтательно улыбнулась. Скоро, совсем скоро он задаст себе тот вопрос, что не даст ему покоя. Не он ли отец?
Огромная толпа восторженных квиритов сопровождала Гая Цезаря на пути в сенат, туда же проследовали за ним многие отчаянные смельчаки. Сенаторы в белоснежных тогах восседали на мраморных скамьях, полукругом окружавших золотое курульное кресло. Их приветственные крики встретили появление Калигулы. Уставший Гай без обиняков сразу уселся на пустовавшее до его прихода почетное место и молча внимал благодетельным отцам отечества, наперебой старавшимся выслужиться и превзойти друг друга в выражениях почтения перед новым принцепсом.
Когда стих гул голосов, а ликторы заняли свои места за курульным креслом, вперед выступил Гатерий Агриппа. Чересчур низко склонившись перед молодым правителем, он едва смог потом разогнуть больную спину. Калигула подавил смешок.
– Известие, привезенное в одиннадцатый день до апрельских календ Невием Серторием Макроном, принесло с собой всеобщее ликование. Обычное заседание сената в тот день превратилось в торжество. Решено было единогласно передать все полномочия императора Гаю Цезарю, сыну прославленного Германика.
Со всех сторон вновь раздались крики приветствий. Гатерий сделал паузу.
– Мы просим тебя принять титулы, что причитаются по праву правителю Римской империи, в том числе настаиваем на почетном титуле Отца отечества, что с гордостью носил божественный Август.
Калигула поднялся с гордой усмешкой:
– Мне всего лишь двадцать пять, я еще не стал отцом собственных детей. Так как же могу взять на себя право носить такой титул? Я оставляю за собой титул императора и народного трибуна.
Глухие смешки вошедших вслед за Гаем в сенат всадников и плебеев заставили сенаторов смутиться из-за своего излишнего подобострастия. Но неожиданно слева раздался решительный голос протеста.
– Требую! – кричал, к удивлению всех, Марк Юний Силан. – Я требую оглашения завещания Тиберия! Вот ларец, что запечатал лично я сам, приняв из его рук сей важный документ. На каком основании мы смеем решать, если за нас уже распорядился цезарь? Мне доподлинно известно, что он назначил себе преемника.
Казалось, даже всемирный потоп или землетрясение не могли бы остановить решительного Силана, брызгающего слюной и потрясающего деревянным ларцом перед сенаторами. Со злым недоумением Калигула наблюдал за спятившим тестем. Всем было известно, что своему высокому положению Силан обязан Тиберию, объявившему его своей правой рукой в сенате и безоговорочно ему доверявшему в принятии всех решений. Но повелитель умер, к чему теперь настаивать на выполнении его посмертной воли? Множество рук потянулось к Юнию с намерением стащить со скамьи, избить, растерзать, но Калигула жестом остановил всех и подал знак консулам.
Гней Ацерроний Прокул принял ларец из рук Силана и при полном молчании сломал массивную печать. Стоило начать чтение документа, как сразу раздались возгласы протеста. Наибольшее возмущение вызвали имена тех, кто засвидетельствовал это завещание. Несколько вольноотпущенников и какой-то безграмотный рыбак. Усмешка Гая переросла в язвительную ухмылку. С таким лицом он заслушал, как вздорный старик, вместо того чтобы назначить его наследником первой степени, как предполагалось всеми, а Гемелла – второй, если что-то случится с Калигулой, сделал их сонаследниками в равной степени, которые должны были попеременно управлять империей. Чтение этого пункта совсем заглушили крики негодования.
– Мальчишка Гемелл!
– Да он еще не надел тогу совершеннолетнего!
Силан важно поднял большой палец вверх:
– Мы должны следовать воле цезаря. Так хотел он! Предлагаю голосование.
Тут не выдержал Калигула и с гордым видом встал со своего курульного кресла. Плавно полилась его речь. Разве стоит прислушиваться к завещанию того, кто запятнал себя всеми мыслимыми пороками и кто был не в своем уме, когда писал эту бумагу? Известно, как покойный император ненавидел сенат и народ римский, мечтал уничтожить всех выдающихся и достойных людей. И стоит ли брать в расчет мальчишку, его внука, получившего воспитание на Капри и запятнавшего себя связью с последователями запрещенного культа Гекаты? Конечно, все пункты по выплатам денег будут выполнены в точности, но как отнесется народ к тому, что править им будет внук ненавистного Тиберия? И пусть благодетельные отцы отечества вынесут свой вердикт, он согласится со всем.
При этих словах Гай многозначительно посмотрел на упрямого тестя, но тот и глазом не моргнул и не опустил поднятой руки, продолжая настаивать на голосовании.
– Предлагаю сенаторам, согласным с Марком Юнием Силаном, сесть на правые скамьи, – сказал Гай Цезарь.
В панике вскочили сенаторы, занимавшие правые ряды, чтобы пересесть. Скамьи слева заполнились мгновенно, даже яблоку негде было упасть. И среди гнетущей тишины, под гневным взглядом Калигулы, его тесть остался гордо сидеть один посреди пустого мрамора.
– Отцы-сенаторы, мы вас более не удерживаем! – громко и торжествующе произнес Гай Цезарь, полноправный властитель Римской империи.
На выходе его неожиданно окликнул раб Клавдиллы, Пантер, пробивающийся сквозь напирающую толпу. Подал таблички. Гай, необъяснимо волнуясь, распечатал, и все с удивлением увидели, как по его щеке покатилась блестящая слеза.
– Свершилось! – радостно закричал он, и сенат и народ римский затихли в ожидании доброй вести. – Моя супруга ждет наследника!
LX
Будто окрыленный самим Меркурием, летел Гай в Палатинский дворец, даже не замечая, как слезы радости в изобилии катятся по щекам. Взмыленный Инцитат встал на дыбы, резко осаженный наездником перед кованой решеткой.
Сама Клавдилла, слабая и бледная, стояла у ворот, нетерпеливо теребя край паллы. Они обнялись, несказанно счастливые и невыразимо прекрасные, подобные олимпийским богам.
– Все, милая! – шептал Гай, целуя нежные губы возлюбленной. – Сенат убрал с нашего пути Гемелла. Я – полноправный властитель! И Римская империя принадлежит нам двоим.
– Троим, уже троим, любимый, – эхом откликнулась Юния, прижимаясь к мужу.
Гай легко, точно пушинку, поднял ее на руки и понес во дворец.
– Тебе по-прежнему нездоровится? – ласково спросил он.
– Да, – выдохнула она, – аппетит совсем пропал, и постоянно тошнит. Харикл велел мне не подниматься с постели, но мне хотелось встретить тебя. И еще, – она замялась, – он сказал мне, что мы должны воздерживаться от близости, чтобы не потревожить ребенка.
