Читаем без скачивания Восточный фронт - Владислав Савин

США — но и без ваших, ну кроме Хоккайдо. ОК?

Япония — Банзай!!

Великобритания — Франция, ты мне все равно должна. И много! Так что Вьетнам по — всякому отдашь.

Голландия (выпуская дым) — хорошо‑то как. слышь Китай у тебя осталось? Продашь мне еще курнуть?

— Брависсимо! — восклицает Лючия — а что было дальше?

— Дальше ты меня разбудила — отвечаю я, не успев придумать продолжение — может, этой ночью еще увижу.

— Мой кабальеро, но ты так ворочался и стонал — серьезно говорит моя жена — я уж подумала, что тебе плохо?

Я пожимаю плечами. Не рассказывать же, что я на самом деле видел во сне ребят, погибших на "семьсот тридцать первом". Там они все были живые, сидели рядом со мной в вертолете — не только "Чечен", но и остальные, из СССР сороковых, чего в той жизни быть не могло. И местность внизу был незнакомая ни по одному из прежних выходов — не джунгли, а хорошо населенная местность: много домов, дороги, промышленные сооружения. Мы высаживались на высоту, по которой только что отработали "крокодилы". Там был ротный опорный пункт, все перемешано с землей, разбитые блиндажи, сгоревший танк "леопард" в окопе, наша БМП со свернутой башней. И много трупов, в форме похожей на нашу, но с желто — синей нашивкой на рукаве. Оружие — "калаши" старых моделей, хотя у кого‑то вижу М-16. Вот один еще живой поднимает голову, и увидев нас, хрипит — ще не вмерла Украина! Нас не убить, кацапы! И я узнаю того бандеровца, которого допрашивал в Киеве год назад, и стреляю ему прямо в перекошенную от злобы и боли харю.

Неужели отец — адмирал прав — и это не сон, а замыкание сознания на иную реальность? Где СССР не только развалился на всякие там СНГ, но в нем еще и идет гражданская война?

И мы, попав в эту ветвь истории, надеюсь, что отдалили эту вероятность. И сделаем все, чтобы такого никогда не случилось. Чтобы СССР здесь существовал и в двадцать первом веке! И в нем жили мои дети, что сейчас лежат в коляске, и уже их дети и внуки.

А что мне сказать тебе, Галчонок — ведь ты веришь, что Советский Союз будет дальше расти и развиваться безоблачно и неудержимо. И станет первой Державой мира, лет через двадцать — тридцать. Что будет, если ты узнаешь правду, откуда мы пришли?

Лазарев Михаил Петрович. Москва, 8 сентября 1945.

— Главное, учиться! Учиться — коммунизму. Тогда — не проиграем. Верно ведь Ильич это сказал!

Пономаренко помешивал чай в стакане. Аня сидела на диване рядом со мной, иногда оглядываясь на дверь — не проснулся ли Владик, не плачет ли? Хотя Марья Степановна обещала присмотреть, пока мы решаем свои государственные дела. В Москву наконец пришла осень, за окном шел дождь, мелкий, больше похожий на питерский, чем на муссонные ливни Дальнего Востока, откуда я вылетел всего неделю назад.

Я вернулся не предупреждая. С аэродрома, заехал на пару минут домой, оставить вещи, не ехать же с чемоданом в наркомат? Звонок в дверь, легкие шаги за ней, щелчок замка. Вас никогда не встречала на пороге любимая женщина после долгой разлуки, вам не приходилось видеть, как меняется ее лицо, становясь ну просто восхитительно красивым? Тогда вы многое потеряли в жизни!

— Ты надолго? — первые слова после поцелуя.

— Еще не знаю. Приказ, прибыть с докладом — сейчас в наркомат, отметиться и получить указания. Машина внизу ждет.

Я рассчитывал освободиться быстро — забыв про обычный режим работы учреждений в сталинские времена. Поскольку сам Иосиф Виссарионович любил засиживаться допоздна, то и наркомы, и начальники управлений, и Чины рангом ниже, все пребывали на своих местах до полуночи. Так что мне повезло попасть "на ковер" к Кузнецову, и мы имели долгий разговор по поводу войны на Тихом океане — конечно, Николай Германович регулярно получал донесения, но ему было интересно услышать вживую, в том числе и то, что бумаге доверено не было. Со своей стороны, я узнал для себя много приятных вещей — как например, что мое представление на вице — адмирала ушло наверх, ждем утверждения, и что светит мне за дальневосточные дела орден "Победа", и даже:

— А что же вы, товарищ Лазарев, без катаны? Верховный с пониманием отнесся, пусть наградное оружие будет таким, чтоб сразу видно было, кому за победу именно над самураями. Так же как вы — танкисту, морскую награду.

Ну да, было — подписал я командиру танко — самоходного полка, представление на орден Нахимова 2й степени. Во — первых, поскольку участвовал в морском сражении, во — вторых, ради содружества между флотскими и сухопутными, не хватало еще нам как как японцам меж собой собачиться. Что до катаны, так она по уставу, при полном параде будет положена, а не при повседневном мундире.

— На вручение наград не забудьте, Михаил Петрович. А то другие товарищи с Дальнего Востока, и сухопутные тоже, будут с саблями — меня тут просветили, что катана, это скорее сабля, чем меч? — ну а вам без оружия будет просто неудобно! Правда, тогда на будущее, придется вам и строевой Устав выучить, в каких случаях полагается "сабли наголо", и как при этом надлежит ее держать.

В общем, домой я вернулся далеко за полночь — хорошо, что мне по чину служебная машина положена.

Аня не ложилась, все меня ждала! У накрытого по — праздничному стола, в нарядном платье — в том самом, что в Северодвинске была на Новый год, когда мы танцевали, сначала одни в пустом зале, а затем пошли ко всем нашим, собравшимся у елки. Волосы убраны в прическу — ну зачем, мне больше нравится, когда ты их просто распускаешь по плечам? А глаза сияют такой радостью!

— Ну, здравствуй, мой Адмирал! Сто часов вдвоем?

Песня из будущего, которую Валька "Скунс" спел нам когда‑то под гитару. Жалко что еще нет ее на пластинке. Сто часов (надеюсь и больше) после десяти месяцев разлуки. Я ведь отбыл сразу как наш сын родился — который сейчас в кроватке спит. Мой сын, мое продолжение в этом мире — в отличие от мира того, начала двадцать первого века. Так хорошо все, что вполне понимаю сейчас толстовского героя, которому от счастья застрелиться хотелось — нет, гость из моего сна, не дождешься, я еще до девяносто первого тут доживу, как мы с мужиками поклялись, чтоб жил Советский Союз! Единственное чего я боюсь — если окажется, что все вокруг игра воображения, и развеется сейчас как дым, тьфу ты, это уже субьективный идеализм получается, насколько я курс марксистско — ленинской философии помню, сдавал я его еще в училище, как раз девяносто первый был год, весна! Нету тебя, рогатый, ты всего лишь сон, это ты — игра моего воображения! А этот мир — самый что ни на есть реальный, если я в нем!

— Сон? — переспрашивает Анюта — о чем ты? Или я — нереальна, дай руку, обними меня, вот так. Или наш сын — ты погоди, рожу тебе еще! Кто тебе покоя не дает, во снах является? Разве кто‑то может перечеркнуть то, что мы уже сделали здесь? Мы уже изменили историю, так, что назад уже не повернуть! И будем менять дальше. Я не философ, но знаю, сердцем чувствую — то, что справедливо устроено, обязано существовать. А мы сумели сделать этот мир лучше. Тебе надо с Пономаренко поговорить, он как‑то умеет все объяснить, по порядку расставить, с шуточками, но серьезно! А я — просто знаю, как должно быть, а как не должно!

И осталось недопитым шампанское, не съедены фрукты на столе. Только мы двое в этом мире, и никто и ничто не может нам помешать. А ты, рогатый, если есть — лесом иди!

Назавтра — снова дела. Пришел пораньше, застал в гостях Юрку с Лючией. Смоленцев похудел, после ранения поправляется — а римлянка около него похожа на кошку, съевшую горшок сметаны, только не мурлычет.

— А ведь исторический момент — говорит Юрка — война кончилась, та самая, о которой будущие поколения у нас говорить станут, "только бы не было войны". Будут наверное, еще всякие мелкие войнушки, вне территории СССР — но когда безопасный тыл есть, и там твое самое дорогое, это совсем иное дело!

Прекрасную итальянку свою за плечи обнял — а она слушает, улыбается, и нисколько не сомневается, что все у нас будет хорошо! Несмотря на отдельные частные трудности, решаемые в рабочем порядке. Но мы победим, как же еще по — другому может быть? Счастливый человечек, не знает ничего про "перестройку" и проклятые девяностые!

А на следующий день приехал Пантелеймон Кондратьевич — "на огонек заглянул, ненадолго, простите, уж очень я человек занятой". Вот подгадал же — как раз я дома, в наркомате неожиданно "окно" образовалось. Сидим в кабинете втроем, чаи гоняем. А ведь неспроста он приехал — и говорит с прибауточками, а смотрит оценивающе. И ведь по положению, он сейчас как бы не наравне с Берией будет — но Лаврентий Палыч, как я слышал, сейчас очень плотно занят делами техническими, вроде атомной программы. А Пономаренко отвечает за идеологию и пропаганду, для широкой публики — а так же за "благочиние" как населения, так и высших партийных и государственных кругов, о чем лишь этим узким кругам известно. То есть, ранг у него повыше, чем у любого наркома? И не он ли мне сегодня однодневный "отпуск" устроил для доверительной беседы, вне чужих ушей? Поскольку наша тайна, именуемая кодовым словом "Рассвет" настолько высока, что под нее даже особый уровень секретности сделали, "ОГВ", Особой Государственной Важности, еще выше чем "сов. секретно".