Наш генералиссимус, невзирая на то, пошел вперед к реке Анцике, куда посланы были некоторые отряды, ничего, впрочем, не сделавшие. Армия расстроилась вконец, все роптали, потому что болезни свирепствовали страшные; артиллерию везли те солдаты, которые еще не совсем изнурились. Наш князь был в отчаянии от того, что не мог достигнуть Перекопа, что оказывалось действительно невозможным, да, правду сказать, не было и нужды в том: и без сражений смерть довольно потрепала нас. Она похитила лучших наших офицеров, между прочим трех полковников: Во, Фливерса, Бальцера и до двадцати немецких подполковников, майоров и капитанов. Мы напрягли последние силы, чтобы добраться до речки Янчакрака. Вода повсюду была черная, в малом количестве и нездоровая; жара стояла невыносимая; дождя не выпало ни капли; во весь поход ни следа травы; и солдаты и лошади едва тащили ноги. Наш генералиссимус был вне себя, и, могу вас уверить, горько плакал. Собрались все генералы на военный совет.
Не могли понять, как удалось татарам выжечь всю траву. Подозревали гетмана казаков в соумышлении с татарским ханом. Это оказалось справедливым, и он был схвачен с двумя сыновьями. Слетело несколько голов, а гетмана и сыновей его сослали в Сибирь. Мазепу назначили гетманом. Он был выбран по общему требованию казаков.
Оставаться долго здесь (на реке Янчакраке. — Н.П.) было невозможно. Выбрали около 10 000 человек из самых здоровых и послали к запорожцам в четырех лье от нас, чтобы они поддержали генерала Косагова (он командовал русским отрядом в Чигиринском походе. — Н.П.), стоявшего в небольшом окопе близ Якегина. Это поручение было возложено на Леонтия Романовича Неплюева (русского представителя в Киеве при гетмане. — Н.П.). Татары атаковали его, но ни с той, ни с другой стороны бой не был кровопролитен.
Мы вдруг повернули назад и двинулись берегом Днепра, где также все было выжжено. Переходили вброд болота, чтобы набрать здесь кое-какой травы. Болезни усиливались; умирало множество, гораздо более, чем при наступательном движении. Счастливы были те, которые имели добрых коней. Я потерял многих лошадей и привел обратно только девять. Наш главнокомандующий находился в большой печали на возвратном пути. Вся Московия была в необыкновенно возбужденном состоянии, желая знать, чем кончился поход. Беспрестанно прибывали и уезжали гонцы. Армия отступила, мало-помалу до реки Орель».
Далее Франц Лефорт сообщает о своем возвращении в Москву и о получении долгожданного чина полковника: «…На другой день мы были с князем у старшего царя и царевны для целования руки. Князь В. В, Голицын говорил в нашу пользу и, могу вас уверить, высказал много лестного. Нас было три подполковника; мой кузен Страсбург, женатый на дочери Гордона, Форат и я. Боярин сказал: “Эти господа достойны повышения; они никогда не оставляли меня и верно служили вашим величествам”. Затем мы были у целования руки юного царя Петра Алексеевича, живущего в полу-лье от города. Кроме жалованья мы получили месячное содержание и прибавочных за три месяца похода.
…Встретил князя В.В. Голицына, ехавшего в свою деревню. Я тотчас слез с лошади и приблизился к княжеской карете. Князь улыбнулся и сказал: “За твою добрую службу их величества всемилостивейше пожаловали тебя в полковники”. Больше никто не произведен. Многие офицеры получили месячное содержание в 50 талеров; мы же получили по 60 талеров или по 30 рублей, без всякого вычета. Обещали мне также полк в 1900 человек, и тогда мне опять прикажут в январе идти в поход»{31}.
Итак, первый Крымский поход князя Голицына окончился безоговорочной неудачей — русской армии под командованием незадачливого полководца не удалось не только достичь цели похода — Перекопа, но и дать неприятелю генеральное сражение и даже вообще обнаружить противника. Русские войска понесли колоссальные потери: им пришлось двигаться по выжженной и безводной степи — неприятель позаботился о том, чтобы вода в притоках Днепра, а также в редких колодцах была отравлена. Бескормица и отсутствие воды вызвали массовую гибель солдат и ополченцев и падеж лошадей. Армия настолько ослабела, что созванный Голицыным военный совет вынес постановление о прекращении похода. Возвращавшиеся войска также несли огромные потери от болезней и бескормицы.
Однако неудачный поход не помешал главнокомандующему отправить правительнице Софье победную реляцию, в которой было сказано, что татары находились в таком страхе перед русскими полчищами, что не осмелились покинуть территорию Крыма, чтобы помериться силами с русскими войсками в честном бою. Небольшая стычка с татарами на речке Коломак была возведена в ранг крупного и победоносного сражения.
По слухам, похоже достоверным, степь выжгли запорожские казаки, не заинтересованные в победе над крымскими татарами русских войск, поскольку в этом случае они лишились бы одного из источников своего существования — грабежа крымских татар. Помимо Лефорта об этом писал еще один участник похода — Патрик Гордон: «Распространился слух, что казаки по приказанию или по крайней мере с допущения гетманского сами зажгли степь с целью помешать вторжению русских в Крым, вследствие чего между русскими и казаками открылось взаимное недоверие»{32}. Слух о причастности гетмана Самойловича к сожжению степи распространял поднаторевший в интригах есаул Мазепа, пользовавшийся расположением В.В. Голицына. В результате его происков гетман Самойлович вместе с сыновьями оказался в Сибири, а Мазепа занял его место.
Неудача похода отчасти объяснялась отсутствием полководческих дарований у главнокомандующего русскими войсками князя В.В. Голицына. Надо сказать, что профессиональные военачальники и полководцы появились в России только в XVIII столетии. В XVII же веке считалось, что боярин с одинаковым успехом способен выполнять обязанности на любом из трех поприщ: военном, дипломатическом и административном. В тем большей степени это относилось к Голицыну, имевшему не только чин боярина, но и пышный титул «большого полка дворовый воевода, царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегатель», а также наместник Новгородский.
Василий Васильевич действительно владел искусством дипломатии, но у него совершенно отсутствовали дарования полководца — он был лишен таких необходимых для этого качеств натуры, как твердость, умение находить выход из, казалось бы, безвыходного положения, быстро ориентироваться в обстановке и принимать правильные решения.
К тому же у него имелось множество врагов, с нетерпением ожидавших утраты его фавора у правительницы Софьи. О противниках, жаждавших его падения, Голицын был хорошо осведомлен. Возможными происками врагов в Москве он был озабочен больше, нежели успехами или неуспехами в ходе войны. Это видно из его письма к приятелю, думному дьяку Федору Шакловитому: «Всегда нам печаль, а радости мало, не как иным, что всегда в радости и своевольстве пребывают. Я во всех своих делах надежду имею на тебя: у меня только и надежда, что ты. Пожалуй, отпиши: нет ли каких дьявольских препон от тех? Для Бога, смотри недреманным оком (за Черкасским. — Н.П.), и что его в то не допустить (на место боярина Стрешнева. — Н.П.), хотя б патриархом или царевнами отбивать».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
