Ее надежды не оправдались.
— Хорошо, пусть Маша поживет у нас. — Вероника подсунула дочери чашку с чаем. — Я заварила, как ты любишь, с мятой. Ешьте. А я пока пойду посмотрю, как там ваша несчастная… Кстати, как она пыталась покончить с собой?
Женщина с удовольствием закурила.
— Она вешалась! — рявкнула Даша. По ее округлым щекам ползли длинные слезы.
— Вешалась? — восхитилась Вероника. — Как Марина Цветаева!
— Да. И она тоже поэтесса!
— Тогда понятно, почему она решила повеситься. Быть поэтом — это практически невыносимо.
Даша демонстративно заткнула ладонями уши, открыла рот и издала невыносимый и долгий крик.
Мать любовно погладила дочь по стокосой макушке, улыбнулась Маше, и вышла из кухни.
В кармане у Чуб закричал конкурент — продолжая орать, та изъяла мобильный, сморщилась, глядя на высветившийся номер и обиженно заглохнув, нажала кнопку.
— Да, Катя! — гавкнула она. — Да, загорелось. Какая-то тетка пыталась повеситься и мы ее спасли…
— Тетка пыталась повеситься? — различила Маша далекий Катин голос. — И что нам это дает?
— Может, че-то и дает. Мы не знаем. Она пока спит.
— Ну, так будите ее и выясняйте скорей! У нас через два дня Суд. Оно нам надо…
Даша сбросила вызов и презрительно засунула трубу обратно в карман.
— Вот видишь, видишь! — слезливо проскулила она. — У нас через два дня Суд. Моя жизнь висит на волоске, а моя мать отказывается мне помочь!
— Послушай, Даша…
Машу смущало непродуктивное поведение подруги, и она из-за всех сил пыталась нащупать узел, развязав который Землепотрясная смогла бы взглянуть на свою мать адекватно.
— Твоя мама, — осторожно спросила Ковалева, — она всегда была такой?
— Всегда! — с готовностью засвидетельствовала Даша. — Она никогда мне ничего не запрещала. Никогда не ругала. Даже когда я пьяная приходила. Даже когда я парней приводила. Даже когда я не приходила вообще! С таким воспитанием я могла вырасти кем угодно: алкоголичкой, наркоманкой, блядью…
— Но ты же выросла собой, — сказала Маша. — И ты очень… очень необычная. Я только сейчас поняла, чем ты отличаешься от всех нас, — и от меня, и от Кати. Ты — свободна. Я не про то, что тебе все разрешали. Ты свободна внутри самой себя.
— Знаешь, — Даша вскинула на подругу злые глаза, — а я только сейчас поняла. Ты кошмарно похожа на мою мать!
— Забавно, — сказала Маша, подумав. — Я только сейчас поняла. Ты очень похожа на мою.
*****
В окне уже серебрился рассвет, когда два голоса размеренными толчками вытянули Машу из сна.
Даша спала на соседней кровати, открыв рот.
Маша села. Прислушалась.
— Поэзия сейчас никому не нужна, — посетовал женский голос.
Несоразмерно громкий, хриплый, обличающий — существующий вне дня и ночи, пространства и времени, жизни и смерти.
Именно такой голос и должен был быть у человека, вернувшегося в мир из небытия и неуверенного: а стоило ли ему возвращаться?
— Да, поэзия нынче не в моде, — поддакнул ей умиротворяющий голос Вероники. — Вот раньше, до революции, поэтам поклонялись, как сейчас эстрадным звездам… На их выступления собирались толпы. Когда на сцену выходил Северянин, купчихи срывали с себя драгоценности и бросали к его ногам. Барышни держали на прикроватных столиках портреты Александра Блока и целовали его лик перед сном. В поэтов влюблялись, травились из-за любви к ним серными спичками… На них молились. Не актеры, не певцы — поэты были истинными властителями душ!
— А теперь стихи никто не печатает, — сказал голос повесившейся.
— Более того, даже напечатанные — их никто не читает, — добавила Дашина мать. — Собственно, поэтому издателям и не выгодно печатать поэзию.
— А нам всем что, повесится? — В голосе повесившейся закричала истерика.
— Вы… поэтому? — прочувствованно спросила ее Вероника.
— Да, — обрубил ответ голос. — Но вы все равно не поймете.
— Отчего же?
— Вы скажете, я сумасшедшая! — Голос стал рваным и злым. — Вы считаете, если поэтесса, так обязательно ненормальная.
— Конечно же, вы — ненормальная, — убежденно уведомила ее Дашина мама. — Разве вы соответствуете среднестатистической обывательской норме? Обыватели — не становятся поэтами.
— Правильно! Они становятся неудачниками! — гадливо скривился глас поэтессы. — Я — неудачница. Как и все мы, — киевские литераторы. Мы можете назвать хоть одного знаменитого поэта из Киева?
— Александр Вертинский.
— Да какой из него поэт?! — оскорбился голос.
— Вы правы, поэзы Вертинского — отдельный жанр. Но можно назвать писателя — Михаил Булгаков.
— Он уехал в Москву, — отсек голос повесившейся кандидатуру любимого писателя Маши. — В Киеве он не написал ни строки. Ни одной! Знаете почему?
— Не знаю, — признала Вероника.
— Потому что, с тех пор, как отсюда вывезли наш талисман — нас лишили силы! — загробным голосом изрекла поэтесса. — Мы немощны. Мы немы. Никто не слышит нас, что бы мы им не кричали!
То было преувеличением.
В данный момент Сейчас ее голос гремел на всю квартиру, как телевизор, включенный на максимальную громкость. Маша недоуменно покосилась на Чуб, поражаясь крепости ее сна.
— А что это за талисман? — вежливо поинтересовалась Дашина мама.
— Вы все равно не поверите. — Поэтесса опять попыталась отползти вглубь себя.
— Поверьте, — заверила ее Вероника, — я вам поверю.
— Вы верите в мистику?
— Я — литературный критик, — не без гордости представилась мать-маяковка. — Можно ли не верить в мистику судеб, изучив творчество писателей и поэтов? Их стихи — полны пророчеств! Их жизни — полны мистических совпадений. Взять хотя бы того же Влад Владовича Маяковского. Побывав в Киеве, он… написал о нем несколько презрительное стихотворение «будто в гости к старо-старой бабушке, я вчера приехал в Киев»…
— А что вы думаете об Анне Ахматовой? — перебила ее поэтесса.
— Я не ее поклонница, — суховато ответила перебитая. — Но, безусловно, отношусь к ней уважительно.
— И зря! — визгливо вскрикнул голос. — Потому что она — воровка! Она все украла! Все свои стихи…
— У кого? — изумилась критикесса.
И в ее вопросе набатом прогремел неподдельный — профессиональный интерес.
— Давайте-ка, я лучше расскажу все с самого начала, — предложила поэтесса, явно почуяв, что отыскала, наконец, своего идеального слушателя. — Месяц назад мне попалась в руки книга «Украинская ведьма».
— Профессора Чуб?!
— Откуда вы знаете?!! — вздрогнул голос рассказчицы.
