— О чем же ты ругался с Иваном и матерью?
— Иван не хотел отдавать 2000 рублей, из которых половина причиталась Генриху за работу по получению красителя — он помощника нанимал и на реактивы потратился, да и сам здоровьем рисковал: краска-то сама неядовитая, а вот промежуточные продукты ядовиты, дышать ими нельзя и брать голыми руками тоже. Так что деньги свои он честно заработал. А мать сказала, что знать не знает про Генриха и семья сейчас живет плохо, поэтому делиться она ни с кем не будет и потребовала немедленно отдать все деньги ей — Иван принес мне 2000, но тут же пожаловался матери. Я ответил, что если нужны деньги, пусть возьмет у Ивана — он на нашем крашеном шелке около 5 тысяч прибыли поимел, да еще остаток шелка тысячи на полторы в лавке — полиция все вернула. И вообще, давать мне пятачок на свечку в церкви за выздоровление, а самой тратить десятки и сотни рублей на обновы — это как-то нехорошо. Я ей в глаза не стал пенять, просто посоветовал быть более экономной и не давать Ивану играть в карты, а то они пойдут по миру. В итоге маман сказала, что если я не отдам ей деньги и мне немчура дороже матери, то лучше мне идти к нему. Я собрал чемоданчик и пошел к Генриху. Дверь мне открыл его помощник, я оставил у него чемоданчик, а остальное я тебе уже рассказал.
— Да, нехорошо с матерью получилось, ну да Бог тебе судья. Ты там что-то про выздоровление сказал? Так ты болел?
— Да, братец отвесил мне затрещину, я упал и ударился о косяк, полдня пролежал без сознания, потом месяц восстанавливался. За это время я потерял место помощника поверенного, в чем мне тоже попеняли и сказали, что сижу, мол, на шее. Лиза меня выходила и Генрих все время заходил, вот они по очереди и дежурили, кормили меня с ложечки. А маман только три раза и появилась… Мол, Лиза все правильно делает, справляется, вот и хорошо. Иван тоже хорош, первые сутки все молился, думал, что я помру и его упекут, обещал любых докторов и санатории оплатить, а в результате, последние полмесяца я его вообще не видел и Генрих с Лизой расплачивались с доктором сами.
— Вот как, оказывается, тогда понятно, почему ты ушел из дома. Странно только, что ты после всего этого помогал Ивану продать залежалый товар.
— Как же, дед, хоть плохонький, но ведь брат. Меня только последнее возмутило, когда вместо того, чтобы поблагодарить за то, что я его из тюрьмы буквально вытащил, он орать на меня стал.
— И куда же ты теперь? Что делать будешь?
— Да к Генриху попрошусь на квартиру, небось, не откажет. А что делать, я тебе уже рассказал и мы вроде договорились: для начала обучим твоих людей обращаться с краской — только скажи когда и где. Будем экспериментировать с другими красителями, если получится — то сразу к тебе. Попробуем найти подходы к синтезу лекарств, надо познакомиться с химиками и врачами. Вот такие ближайшие планы.
— Да, я все понял. Буду готовить новую красильню и дам мастеров хороших. Думаю, через неделю скажу, когда и куда приехать. Деньги, 12 тысяч уже на твоём счету в Купеческом банке. Привилегию с твоим именем я отдал на рассмотрение, зарегистрировали вчерашним числом. В Департаменте сказали, что заявка грамотно составлена, вопросов не будет и через полгода привилегия будет готова. Можно было бы быстрее, но подписывать будут в Петербурге, а туда таких бумаг пакет на подпись готовят, даже за деньги никто с одной привилегиейй не поедет, это только привлечет ненужное внимание.
Потом мы чаевничали с дедом, ели вкуснющее варенье из крупного золотистого крыжовника с кусочком грецкого ореха внутри — дед назвал его "царским". Тут я вспомнил про бренд "царьградский" и предложил деду заменить на "Русский пурпур" — мол, надо воспитывать у потребителя любовь к отечеству, а не низкопоклонство перед иностранщиной и вопросов с контрабандой не будет. Русский товар — значит, лучший. Поскольку для практически всех красителей, с которыми мы сейчас начнем работать, есть немецкие прототипы — немцы уже здорово продвинулись с анилиновыми красителями, то будем создавать русские аналоги, не уступающие импорту и существенно более дешевые. Пусть они будут под зонтичным брендом "Русский" с прибавлением "фабрики Степанова", то есть — "Русский пурпур фабрики Степанова", "Русский индиго фабрики Степанова" и так далее.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Это, Сашка, ты хорошо придумал, сразу видно — купец, — одобрил дед.
Знал бы дед, что повертевшись 20 лет на русской фармацевтической фирме, бывший подполковник много чего набрался не только в программном скрининге новых молекул, но и в маркетинге. Фирма была одна из немногих, что имела свой R&D то есть отдел научных разработок, создав как-то препарат, превосходящий зарубежный оригинальный, но на беду, этот зарубежный препарат лоббировали на самом верху, и фирма погрязла в бесконечных придирках к клиническим испытаниям, хотя все было сделано по международным стандартом — Андрей Андреевич сам рассчитывал мощность выборки и необходимую статистику при "слепых исследованиях и был уверен в надежности отечественного препарата, но Минздрав продолжал закупать за рубежом дорогущий аналог. Патент там был ни при чем — технологи обошли патент, изменив структуру молекулы без потери эффективности и даже с большей безопасностью для пациентов. А потом дорогой зарубежный препарат стали фасовать в России и он стал как бы своим и ограничения на импорт его уже не касались.
Вот так, уже под вечер, наш герой отправился к Циммерам. Лиза ждала его возвращения.
— Саша, Прохор передал мне твой чемодан и сторублевку. Что случилось, почему ты не поехал домой.
— Лиза, я ушел из дома, — и я подробно рассказал сестре случившееся.
— Да с Иваном я подозревала, что так кончится, но матушка, неужели она так и сказала?
— Лиза, я передаю тебе все слово в слово и ничего не утаиваю.
— Хорошо, давай ложись спать, утро вечера мудренее, завтра поговорим. Может быть, матушка погорячилась и завтра пришлет за тобой или сама придет.
— Если бы это было так, она уже дала бы знать.
Мне постелили в кабинете на широком кожаном диване, вроде такие назывались "оттоманки" — если снять подушки, то почти двуспальный. Над диваном был ковер с турецким оружием в серебре: пистолеты с затейливой насечкой, ятаганы с костяными рукоятками и дамасским синеватым клинком в узорах кованой стали. Здорово, но вот если ночью такая штука на голову упадет? Может, тогда обратно забросит? Но я как-то здесь прижился, проникся духом эпохи, а там опять хрущоба и "ковидла". Нет, не хочу обратно, лучше я этот мир изменю к лучшему, может и мой изменится?
Тут я ощутил, что Шурка не спит и ему плохо.
— Эй, Шурка, что с тобой? Тебе плохо?
Я понял что он беззвучно плачет, как маленький обиженный ребенок. Все же он совсем мальчик и мне стало его жалко до слез. Вот не хватало еще мне заплакать…
— Шеф, спасибо за все и за сочувствие тоже. Но я чувствую, что я здесь лишний…
— Что ты, мой хороший. Все будет здóрово, мы с тобой еще "увидим небо в алмазах!"
— Нет, я никому не нужен. Как же так, мама…
Я понял что он переживает предательство близких, случившееся, может, первый раз в жизни.
— Ну как же, Лиза в тебе души не чает, Генрих любит и я. Дед, опять же, сменил гнев на милость.
— Деду понравился не я, а ты, твоя смелость и ум. А я… я решил уйти!
— Как же так, я не могу без тебя, ты мне нужен!
— Все мои навыки останутся с вами шеф, я уже проверил — отключился, но немецкий вы не перестали понимать. Значит и все остальные мои знания, хоть и немногие, сохранятся.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Постой, Шурка, не уходи. Что ты, мой маленький, я уже свыкся с тобой, с нашими разговорами, ты мне как сын, я ведь там, в будущем, был уже стариком, как раз никому не нужным и больным. Со мной, может впервые за последние десять лет так много разговаривал близкий мне человек, мое второе я, так что я свыкся с тобой, не уходи, пожалуйста, прошу тебя!
