господин Извольский.
Заноситься было особо не с чего, и Николай ответил просто:
— Да в «Энциклопедическом словаре» есть статья «Масоны».
Алексей Кондратьевич на сей раз подавил уничижительное для его собеседника удивление и спросил тоже запросто:
— В котором?
— В любом, пожалуй, — резонно заметил Николай, — но я мальчишкой всё читал Павленкова. Давеча брал в библиотеке «Настольный словарь для справок» Феликса Толля. Там подробнее.
В библиотеку он ходил зимой. Осенью позапрошлого года впервые приехал в Москву, устроился работать грузчиком при ткацкой мануфактуре. Приходит поезд — надо выгрузить тюки с сырьём — какие сразу на телеги, какие на склад у станции. Поселился в бараке в Бережках, недалеко от товарной станции новой — Брянской — железной дороги. В земляном этаже сильно пахло сыростью из-за недавнего наводнения, зато дёшево. Спать можно, а остальная жизнь — на воздухе. Работа иной раз выпадала на день, другой — на ночь. Урывками Николай осваивал местные развлечения. Не так много их оказалось: электротеатр, гулянка, кабак. Электротеатр Николай оценил по достоинству, а ради остального не стоило перебираться в Первопрестольную из деревни. Денег он заработал бы и без отхожего промысла — мастеровым: принял бы приглашение брата заняться плотницким делом… В Москве ещё были великолепные народные дома со своими театрами, библиотеками, групповыми занятиями по увлечениям. Но то — при крупных заводах и фабриках, для своих работников хозяева строили.
Большинство рабочих выбирались с окраины в город только по воскресеньям. Но занятие грузчика, иной раз оставлявшее свободным день, и человечность фабриканта, установившего всего лишь девятичасовую занятость, чем, кстати сказать, славилась именно Москва, позволили Николаю чаще бывать в центре города. Туда и обратно — пешком: от Дорогомилова через Бородинский мост не дольше получаса, и никаких транспортных расходов. Он и в театре побывал: за 33 копейки на галёрку — вполне можно, не каждый же день. И сиживал, вместо кабака, в приличных чайных, в аккуратных харчевнях. Но больше ходил по городу, смотрел, впитывал впечатления.
Выяснил, что есть прекрасная возможность учиться, поступив в университет Шанявского, только-только открытый. Для начала — на научно-популярную программу, а после — на академическую. Правда, диплома не дадут. Но это — пока; потом, может, чего и переменится. Зато обещали твёрдые знания. Стоимость — четыре с полтиной в месяц. Можно выкроить и с небольшой заработной платы, если хорошенько затянуть пояс. Однако для учёбы требовалось подыскать работу с твёрдым графиком, чтобы иметь свободные вечера. Николай решил отложить это дело до следующего года: лучше же учиться с начала курса, а не с середины.
Пока, чтоб не терять времени, занимался самообразованием. Для этого вполне подходила публичная библиотека. Тут и зимние морозы ударили. Не особенно разгуляешься. Так что сиди себе в тёплом читальном зале да просвещайся. Николай привык черпать самые точные сведения из энциклопедического словаря. Вот и в библиотеке начал с освоения разных справочных изданий.
Весной поспешил в деревню — помогать близким. Весенние работы на земле — всегда и тяжёлые, и объёмные, и срочные. Следующей осенью Николай опять поселился в Дорогомилове и для начала вновь устроился грузчиком, но на сей раз твёрдо уговорился с нанимателем о свободных вечерах.
Можно бы пойти на завод или фабрику. Квалифицированный труд лучше оплачивают. При спальных корпусах для рабочих есть столовая, прачечная, кое-где и больницы. Правда, народу, как и в захудалом бараке, где сам он ночевал, по сто человек в одном помещении. Кроме двухъярусных коек — стулья да табуреты, и то не при каждой кровати. И ещё, рассказывают, надзиратель следит, чтоб не держали ни под кроватью, ни на стуле личных вещей, кроме одежды. Фабричная работа совсем не нравилась Николаю: нудно, однообразно — отупляет. Ему обещали место в бригаде, занятой на строительстве газопровода: Москва семимильными шагами газифицировалась. Вот это увлекательное дело! И перспективное. Решил ждать, когда возьмут в бригаду, а покуда стал слушателем народного университета Шанявского.
Всё бы хорошо, если б в ноябре не свалился с воспалением лёгких. Ох и трепало его! Чтобы не киснуть в сыром полуподвале, всё равно тащился пешком в город, а там — где ж ещё согреешься? — шёл в публичную библиотеку и дремал над какой-нибудь книжкой. Посещать занятия в университете перестал, потому что из-за кашля ни одной лекции не мог дослушать хоть до середины, нужно было выходить, чтобы не мешать другим. До Масленой всё шло наперекосяк, еле перебивался. Болезнь то отпускала, то возвращалась. Подрабатывал через силу, лишь бы не помереть с голоду и оплатить жильё.
К весне затянувшаяся болезнь отступила, оставив после себя старческую одышливость и слабость. Пришлось искать физически не тяжёлое дело. А такое не вдруг найдёшь. Вполне мог бы работать конторщиком или учётчиком, однако без него грамотных в Москву приезжало навалом; тёплые места давно порасхватали. В типографию? Мечта, а не работа, особенно если со временем станешь наборщиком. Николая, как хорошо знающего грамоту, наверное, взяли бы. Но в типографии наглотаешься свинцовой пыли, а грудь и так слабая пока. Сперва надо как следует выздороветь, не то заработаешь чахотку, а пожить ещё охота. Интересно жить-то!
Повезло устроиться разносчиком. Сначала походил по улицам с пирожками на лотке, потом стал таскать на рынок лотки с разнообразной снедью. Утомительно дни напролёт оповещать людей о своём товаре громким криком, зато лёгкие продул как следует, забыл про кашель. И подкормился. Одна беда: получал Николай сущие копейки. Как только почувствовал, что достаточно окреп, решил поискать подённой работы посерьёзнее. Хорошо, что тут-то и явился в жизни Николая господин Извольский со своими загадочными изысканиями!
— Зачем ты читал про масонов? — опешил Алексей Кондратьевич.
— Я читал про всё, — успокоил его Николай. — Про масонов запомнилось: интересно!
Миновав гостиницу «Национальная» и обогнув рынок, они с господином Извольским неторопливо дошли до открытых настежь решетчатых ворот Александровского сада и нога за ногу брели по аллее. Здесь было не так шумно, как на улице. Говорить можно было вполголоса. Звуки города долетали сюда ослабленными, смягчёнными, и прохожие беседовали степеннее, тише. Только смех звучал звонче. Широкие поля дамских шляп томно покачивались, как лопухи перед грозой. Уже фонари горели ярче, чем вечерняя заря в небе, а слева надёжным оплотом высилась тёмная громада кремлёвской стены.
Позади молодых людей на некотором отдалении шли, тоже прогулочным шагом, подружки — гимназистки старших классов — в коричневых платьях и чёрных фартуках. Им уже и поздно, и пора бы по домам, но вечер такой тёплый для начала апреля, и так пахнет среди прозрачных ещё аллей нарождающейся жизнью, и так
