– Что ж, ваше величество, – предложил Грайс, – может, когда вы уедете отсюда, вы как‑нибудь посетите нас с женой. У нас в гостиной стеклянный пол и видно, как внизу водичка течет. Мы оба обожаем природу, как и вы, мэ – эм.
Королева молча улыбнулась ему ледяной улыбкой, потом прошла к выходу и отворила дверь. Артуру не оставалось ничего другого, кроме как откланяться. Гаррис и Сьюзен облаивали с крыльца добермана, сидевшего на заднем сиденье «роллс – ройса».
– Хайлъ, Рокки, надеемся, ты провалишься сквозь стеклянный пол и утопнешь! – лаял Гаррис.
Рокки в бесплодной ярости исступленно бросался на стекло.
– Сидеть, ублюдок тупой! – заорал Грайс.
Забравшись в машину, он добавил:
– Еще раз такое увижу – велю отрезать тебе яйца и зажарю их себе к чаю, по – ал?
Рокки лег на сиденье и заставил себя успокоиться. Артур Грайс слов на ветер не бросал.
Королева поняла, что закрывать глаза на возможную перспективу возвращения к монаршим обязанностям более нельзя, и решила, что семье нужно собраться и обсудить все вероятия нового прихода в политическую жизнь. Но прежде она хотела навестить мужа и спросить совета у него.
Его королевское высочество принц Филип, герцог Эдинбургский, уже два года был неходячим, лишившись после удара зрения, памяти и подвижности. Филипа держали в интернате имени Фрэнка Бруно, что располагался в дальнем конце Артур – роуд, проходящей через центр поселка, в пятнадцати минутах ходьбы от переулка Ад. Принц – консорт чах в темной палате на пару с бывшим профсоюзным боссом, болтливым инвалидом – колясочником Гарольдом Баньяном по прозвищу Большевик Баньян. Большевик разговаривал во сне – привычным для него недовольным тоном, в точности как и днем, когда он пребывал в полном и неизменно агрессивном сознании.
Прикованный к постели герцог Эдинбургский считал себя пленником Баньяна. Он постоянно жаловался нянечкам, что из Рая королевских дворцов его швырнули в Ад зоны Цветов и ныне он обитает в Чистилище.
Собак в интернат не пускали, так что Гарриса и Сьюзен королева привязала к деревянной скамейке, украшенной бронзовой табличкой с надписью: «Эта скамья поставлена в память об Уилфе Тоби, 1922–1997». До недавнего времени пациентам интерната не только разрешали, но и прямо предлагали сидеть на этой скамье. Колясочники подъезжали и сидели рядом, дыша воздухом и глядя, как течет жизнь в поселке. Но новая заведующая, миссис Синтия Хедж, положила этому обычаю конец. Синтия, женщина с твердокаменной челюстью, заявляла, что ввела «политику запертых дверей», дабы защитить пациентов от возможных террористических актов.
Королева нажала на кнопку интеркома и долго ждала ответа, ежась на холодном ветру. Наконец интерком прохрипел что‑то нечленораздельное. Королева крикнула:
– Это Элизабет Виндзор.
Прошло еще несколько бесконечных минут: все это время некая престарелая леди в ночной рубашке и с прической, похожей на готовый разлететься одуванчик, сквозь застекленную дверь показывала королеве неприличные жесты. Но вот сама миссис Хедж, которую довольно редко можно было заметить за общением с пациентами, увела престарелую леди прочь и, вернувшись, отворила королеве.
– Удостоверение, пожалуйста, – резко бросила миссис Хедж.
– Мне ужасно неловко, – сказала королева, – но я его временно куда‑то задевала.
– Тогда я не смогу вас пропустить, – заявила миссис Хедж. – Теперь прошу меня извинить, у нас не хватает людей. Трое сомалийцев не явились на работу.
Королева рассмеялась.
– Но вы же знаете, кто я такая, миссис Хедж.
И она попыталась протиснуться в дверь.
Но миссис Хедж заступила ей путь:
– Сожалею, что вы так легкомысленно относитесь к вопросам безопасности и к борьбе с терроризмом, миссис Виндзор.
– Не думаю, что интернат Фрэнка Бруно представляет заметный интерес для Хамаса или Аль – Каиды, – с недоумением заметила королева.
– Если я пропущу вас без положенного документа, мы потеряем страховку, – разъяснила ситуацию миссис Хедж.
Гаррис скакнул к королеве и пролаял:
– Твое удостоверение завалилось за диван! Ну сколько можно, женщина!
К Гаррису присоединилась Сьюзен:
– Пошли домой, мы тебе его найдем!
– Тише вы! Глупые псы, – прикрикнула королева.
Собаки обиженно умолкли.
Гаррис проворчал под нос:
– Стараешься помочь, и что взамен? Брань.
Миссис Хедж затворила дверь. Королева отвязала собак и поволокла прочь.
Оказавшись дома, Гаррис и Сьюзен бросились в гостиную и принялись растаскивать диванные подушки. Гаррис на миг забыл, что роет мягкую обивку, и представил себя диким, вольным зверем, добывающим из норы мелкое живое существо с теплой кровью, которое можно загрызть, убить, съесть.
Королева пришла в ужас.
– Ах вы, собачье отродье! – воскликнула она, шлепками отгоняя собак от порванных подушек. – Что сделали с диваном!
Несколько порхнувших из‑под рваной оболочки гусиных перьев повисли в воздухе, словно крошечные оперенные планеры.
Гаррис прорычал Сьюзен:
– Ну что, полезть? Так, чего доброго, схлопочешь опять…
– Если ты найдешь ей карточку, нам что– нибудь отломится, – прорычала в ответ Сьюзен. – На верхней полке стоит коробка мятного собачьего печенья.
Не успела королева поставить подушки на место, как Гаррис прыгнул на диван и просунул морду в щель между диваном и стеной. Не обращая внимания на шлепки, отвешиваемые королевой, он вытянул из‑за дивана черное перо «Монблан», носовой платок и затерявшееся удостоверение личности.
Обрадованная королева умилилась:
– Умница, Гаррис, умный мальчик!
Гаррис и Сьюзен побежали на кухню и задрали морды у маленького буфета, в котором у королевы хранились собачьи лакомства.
– Вот. – Королева выдала им по одной зеленоватой печенюшке в форме косточки. – Ешьте – и по корзинам!
Королеве и самой хотелось немного отдохнуть, вес каждого из восьмидесяти прожитых лет давил на нее, – но вот уже два дня она не навещала мужа и понимала, что Филип будет на нее досадовать. Так что, надежно спрятав удостоверение в сумочку и оставив дома дрыхнущих собак, она вновь шагнула за порог и вернулась к дверям интерната.
Уже смеркалось, когда санитарка – стажер Шанталь Тоби, сестра Шанель, открыла королеве дверь.
– Как хорошо, что вы пришли, Лиз. Он нам тут задал. Ему, грит, надо на какой‑то развод караулов. Просит нас оседлать лошадь и начистить пуговицы на мундире.
Королева в который раз поразилась красоте Шанталь; у нее, думала королева, по – настоящему совершенные черты. Какое‑то генетическое отклонение наделило Шанталь скульптурным станом и длинными ногами, не в пример остальному клану коренастых и груболицых Тоби.
– Давно ли мой муж разволновался? – спросила королева.
– А не знаю. Я только щас заступила. Три дня отгулов брала из‑за стресса, – ответила Шанталь.
Они прошли через холл, где старики с погасшими глазами смотрели, как на мигающем экране кувыркаются телепузики. Вонь мочи и дешевого антисептика оглушали.
– Отчего же у тебя стресс? – спросила королева, пока они с Шанталь медленно поднимались на третий этаж в дергающемся лифте, где места хватило бы только для гроба и пары гробовщиков.
Шанталь вздохнула:
– Иногда кажется, никогда я не уеду из Цветов. По – моему, это несправедливо, что я должна тут жить просто из‑за того, что у меня кошмарная семейка. Я ничего плохого не делала.
– Я согласна, это ужасно несправедливо, – согласилась королева.
– А эта работа – просто каторга. – Шанталь понизила голос: лифт почти доехал. – Нас тут слишком мало, чтобы путем ухаживать за стариками, а миссис Хедж настоящая язва.
Они вышли из лифта и миновали открытый кабинет миссис Хедж – она диктовала в телефонную трубку продуктовый заказ на неделю:
– …и не надо больше печенья с прослойкой, я деньги еще не рисую.
– Тут было так славно, когда я к дедуле приходила, – прошептала Шанталь. – У него в палате жил попугайчик, и старичкам разрешали не ложиться, пока не кончится кино.
