чему.
Даже после всего, что она узнала. Особенно после этого.
— Это хорошо, — кажется, отец даже вздохнул с облегчением. И его тоже можно было понять. — Я с матерью сам поговорю. Поддержим вас с внуком, не бойся.
— Спасибо, — прошептала еле слышно Радка, задрав голову вверх, чтобы не позволить ни слезинке выкатиться из глаз. Нет уж, она обещала себе не плакать. Тем более, из-за такой глупости.
— Нет, ну надо же, Рада, как быстро идет время! Я буду дедом! — шлепнул по колену отец, и Радка не нашлась, что сказать, чтобы напомнить ему, что в некотором роде это не он станет дедом. Кажется, она слишком мало знала о мире, в котором прожила всю жизнь, но все равно хотела его покинуть и поскорее. Говорить об этом отцу тоже не следовало, вот она и промолчала, лишь улыбнувшись в ответ и раздраженно чувствуя, какой жалкой вышла эта её улыбка.
Рада ушла домой, оставив растроганного старика разговаривать с матерью. Пусть отец, всё-таки отец, привычка — страшное дело, пусть отец и сказал, что они с матерью готовы помочь, сама Рада не готова была принимать слишком много этой помощи. Однажды она оставит за спиной это село, и будет лучше, если её ничто не будет удерживать в ней. И никто не будет.
Глава 8
Серьги она сдала в ломбард в соседней деревне, куда они с мужем ездили на ярмарку. Ей негде было их носить, не вызывая вопросов, а деньги понадобились, чтобы заплатить лекарю, который должен был подтвердить после родов, что ребенок родился раньше срока — через семь месяцев после того, как они с мужем его зачали. Такое случалось, и Хенрык гордо бормотал, что его сын даже недоношенный — настоящий здоровяк.
После разговора с отцом она осмелела и хотела выбраться в магический город, чтобы отправить весточку Манфреду и всё-таки сообщить о будущем ребенке, но её браслет больше не работал. Конечно, было понятно, что Манфред снесет свой портал, едва решит проводить больше времени со своей ледышкой Евой. Но почему не работало то, что магичила Янка — это было непонятно. Если она только еще жива, её бедная подружка.
Радка всё чаще думала о Янке и жалела её, чтобы поменьше жалеть саму себя. Жизнь снова повернулась к ней своей неприглядной стороной, но сейчас ей меньше чем когда-либо хотелось чувствовать себя слабой. Беременность у неё протекала тяжело, а рядом не было ни родителей, ни подружек, которым можно было пожаловаться. Нет, никто не запрещал ей сбегать к матери, но после разговора с отцом, которого она теперь никак не могла воспринимать иначе как отчима, чтобы там мать не говорила, она не хотела лишний раз попадаться ему на глаза. Не когда она выросла «вся в мать» по его разумению. Где-то в глубине души она чувствовала, будто подвела его, но не могла понять, как и в чем. Он ведь и так никогда в неё не верил, ведь правда?
Или же говорил, что не верит. Уже поздно было узнавать. Наверное, это был тот самый случай, когда она была совсем не Янкой. И пусть, какой-то своей частью она понимала, что отец-отчим, как же тут не запутаться, любил её и принимал такой, какой она выросла, ей этого было мало. Гордыня не позволяла жаловаться ему или матери. Особенно матери.
Конечно, отчим поговорил с ней о будущем внуке, но мать так и не показала ей этого ни разу, только вела себя спокойно, не орала, что она их опозорила — и то ладно.
Когда же родился Фабиуш и достаточно окреп, чтобы показывать его посторонним, родители сами пришли в их дом, чтобы поглядеть на внука. Её скупой старый муж неожиданно расчувствовался и даже устроил прием по поводу рождения сына.
— Фабусь вылитый я в детстве, — размазывая пьяные слезы после крепкого хмельного яблочного сидра, заплетающимся языком выговаривал он гостям. — Уж не надеялся, не ждал!
Отец кинул короткий взгляд на Радку, но та предпочла сделать вид, что к ней всё это никакого отношения не имеет. Она теперь совсем взрослая женщина, мать. Сама может решить, чувствовать себя виноватой или нет. Она вот не чувствовала.
— Да чего я говорю и говорю, вы посмотрите! — спохватился Хенрык и вытащил какую-то старую шкатулку. Тут и Радка заинтересовалась. Шкатулка была богато украшена — таких на ярмарке не купишь. Даже обидно — у этого скупердяя была такая вещица, а он её прятал от жены!
Впрочем, о своей обиде Радке пришлось забыть, потому как Хенрык из глубин шкатулки достал золотистую полусферу, напоминающую половинку яблока, только вместо семечек и сердцевины там внутри было изображение Радкиного Фабуся! Один в один, только пеленок у него таких не было.
— Вот, это я в детстве, — буркнул в усы Хенрык. Было видно, что он уже сейчас жалеет о своей откровенности. И было от чего! Если до этого только ходили слухи о том, что он из семьи магиков, но родившийся без магии, то теперь по вот этому изображению в половинке яблока стало окончательно ясно, что так оно и было.
Радка почувствовала накатывающую дурноту. Он же не может быть отцом Манфреда, нет? Хотя, о чем это она, тот рассказывал о своем отце, который жил где-то на морском побережье… Её медленно отпустила тошнота и паника. И, главное было не смотреть на своего отца, который заинтересованно поднял бровь, готовый поверить в то, что дочь… А что дочь? И Радка отвернулась, не желая встречаться с ним глазами.
— И впрямь удивительно похожи, — за всех ответила Радкина мать, тетешкая внука. Правда, надолго её не хватило. Её никогда надолго не хватало, так было и с самой Радкой, и с садом, и с отцом. Непутевая она была, слишком легкомысленная. Зато красивая. Плотненькая, кудрявая, остроглазая. В самом соку, точно как любили в селе. Жаль, что внешностью Радка пошла не в неё, а в своего неизвестного отца. И не спросишь ведь у неё, кто настоящий отец и чего мать в нем нашла.
Ничего удивительного не было, что второй раз родители пришли нескоро, а потом и вовсе перестали приходить, отговариваясь скорым сбором урожая. Лето пролетело, Радка и заметить не успела. Впереди снова маячила зима, а драконы… ну что драконы. Её они не увезут, а Янку они перестали привозить давным-давно. Да и сама Радка больше не
