До той поры не жди конца страданьям, Пока другой не примет мук твоих…
Уорвик резко вскочил, едва не опрокинув кресло:
– Замолчи!
Анна растерянно взглянула на него, а он заметался по комнате, затем остановился у буфета и, распахнув створки, схватил бутыль.
– Отец!
– Ко всем чертям!..
Он жадно пил. Анна повернулась и пошла к двери.
– Стой!
Она остановилась, не оборачиваясь.
– Иди сюда!
– Уже поздно, и вы не в духе, отец. Я напрасно пришла.
Она так и не повернулась к нему. Тогда он подошел и сзади обнял ее.
– Ты решила, что, как в детстве, прибежишь к отцу, и все разом станет на свои места. Что я сделаю все, что ты хочешь, как бывало раньше. Но у маленькой девочки и желания были маленькие…
– И великий человек мог их исполнить, – сухо парировала Анна. – А когда речь зашла о чем-то серьезном…
Уорвик какое-то время молча смотрел на нее и, наконец, произнес сквозь судорожно сжатые зубы:
– Анна, я не могу не пить.
Она съежилась. Если ее отец сказал это…
Тогда ты умрешь, – выдохнула она. Он повернулся, взял бутыль и снова глотнул из нее. Поморщился, прикрыл рот тыльной стороной ладони, а потом сказал:
– Это неважно. Я слишком устал от своей ноши, но сбросить ее, меня не заставит никто на свете. Мне нужны силы, а их мне дает лишь это. Пусть я умру, но до этого я сделаю тебя королевой!
– Мне не нужна корона ценой вашей жизни. Уорвик хватил кулаком по столу:
– Молчи! Ты не понимаешь, что говоришь! Девчонка. Я потратил жизнь на это… Чего же ты тогда хочешь?
Анна крепко зажмурилась.
– Я ездила в Оксфордшир, отец, во владения рыцаря Саймона Селдена.
– А, знаю… Сельский дворянин и рубаха. Он был в Лондоне, когда я освобождал короля из Тауэра, Анна улыбнулась.
– У него родился сын, которого назвали Эдмунд. Кроме того, у него еще семь дочерей. И красавица жена. Уорвик повел плечом.
– Женщина редко хорошеет, народив такую кучу детей.
– И все же это так. Ее делает прекрасной счастье. Вот это я и хотела бы получить от жизни. Уорвик снова выпил.
– Так что тебе мешает? Женщины в нашем роду плодовиты. Взять хотя бы ту же Сесилию Невиль. И ты еще обзаведешься кучей маленьких Ланкастеров. Или тебе больше по нраву, чтобы они носили имя Филипа Майсгрейва?
Анна повернулась так резко, что шлейф змеей обвился вокруг ее ног. Она была бледна, как мрамор.
– Майсгрейв – мой спаситель и друг, отец.
– О да! Но я не забыл, что творилось с тобой, пока он оставался в Париже. Не ты ли умчалась следом за ним после охоты в Венсенском лесу? Да и в Англии ты спешила к нему, не правда ли? Ошибка, Анна, ошибка… Ибо твой рыцарь отбыл в Бургундию вместе с королем.
Анна молчала. Уорвик был уже спокоен. Асквибо, как всегда, привела его в благодушное настроение. Он смотрел на дочь, сдержанно улыбаясь. «Черт побери! Ведь она вся напряжена, как натянутая тетива, но сколько выдержки!»
Он подошел и коснулся пальцем ладанки на ее груди.
– Ты ведь никогда не расстаешься с ней, Энни? Девушка облизала внезапно пересохшие губы.
– В ней, как ты знаешь, хранится священная частица Креста, на котором был распят Спаситель.
– Но ее преподнес тебе сэр Филип Майсгрейв?
– Не богохульствуй, отец!
– Помилуй, дитя! Я хоть и недостойный и невежественный, но все же ревностный сын святой церкви.
Казалось, еще мгновение, и Анна разрыдается. Уорвик со вздохом отступил:
– Как бишь там писано в декреталиях? «Facionora ostendi dum punientur, Hagitia autem abscondi debent»[5].
– Отец, ты не должен…
Он жестом заставил ее умолкнуть.
– Ради всего святого!.. Ты, кажется, готова сунуть руку в огонь в подтверждение очевидной лжи. Но не беспокойся, я больше не стану попрекать тебя Майсгрейвом. Я молчал целый год, молчал бы и сейчас, если бы ты не переступила границу, не сбежала бы от супруга, забыв об обязанностях. Ты преступно легкомысленна. За эти два месяца, что ты провела в Англии, ты не удосужилась ответить ни на одно из писем Эдуарда.
– О, у Уорвика везде шпионы, – иронично заметила Анна.
– Не сомневайся, – подтвердил герцог. – Так вот, дитя мое. Я рассчитывал на тебя как на союзницу в этой игре. Мы говорили об этом год назад. Ты должна была оставаться во Франции и любыми средствами заставить Эдуарда поспешить мне на помощь. Он бы тебя послушал, потому что все еще влюблен.
– Это в прошлом, – сухо уточнила Анна. Уорвик осекся.
– Что значит – в прошлом? Анна усмехнулась.
– Моя венценосная свекровь заявила, что я скверная жена, а Эдуард слишком преданный сын, чтобы не согласиться с матушкой.
Уорвик медленно приблизился к дочери.
– Значит, ты действительно была плохой женой. Он смотрел ей в лицо, и девушка отвела взгляд. Уорвик внезапно выругался:
– Ты упряма, как сотня мулов! Как можно быть столь строптивой, чтобы не повиноваться мужу, которому принадлежишь душой и телом и который к тому же принц крови!
Анна вскинула голову. В ее глазах пламенел вызов.
– Я не хочу быть королевой, милорд герцог! Тяжелая пощечина швырнула ее на пол, прежде чем она успела что-либо сообразить. Уорвик, казалось, и сам не ожидал такого от себя. Он глядел в растерянные, полные слез глаза дочери и молчал. Анна всхлипнула. Тогда он поднял ее и судорожно обнял.
– Никогда, Энни, ты слышишь – никогда больше не смей произносить этих слов! Ты будешь королевой! Верь мне. Я даже велел составить твой гороскоп, и там это начертано так же ясно, как и то, что я люблю тебя больше жизни.
Анна закрыла лицо ладонями. Потом вдруг сказала:
– Дай мне глоток твоей асквибо, отец.
Он удивленно взглянул на нее.
Анна попыталась улыбнуться сквозь слезы.
– Ты ведь пьешь, когда тебе плохо? Вот и я не хочу, чтобы мне было плохо, когда я с тобой.
Уорвик нерешительно достал из буфета два кубка. Налил себе и дочери.
Асквибо явно не пришлась Анне по душе.
– Надо быть диким, как горец, чтобы глотать подобную гадость.
– Покорнейше благодарю, – усмехнулся Уорвик.
– Ты слышишь? Кажется, ветер стих. Действительно, их окружала полнейшая тишина. Не хлопали ставни, не дребезжали стекла в свинцовых переплетах. Даже огонь в камине горел ровным беззвучным пламенем.
Донесся далекий крик лодочника на Темзе:
– Завтра день святого Давида, первое марта. Весна! Уорвик коротко взглянул на дочь.
– Обещай мне, что завтра же напишешь Эдуарду нежное письмо. Ты должна мурлыкать, как кошечка.
Он под каблуком у Маргариты, не спорю, но влюблен-то он все же в тебя, или же мои глаза ничего не видят и годятся лишь воронью. Анна молчала.
– Девочка…
– Хорошо. Я напишу мужу, хотя, Господь свидетель, это мало чему поможет.
