с пятой попытки до меня запоздало доходит, что Кирсановский номер в черном списке. Тогда открываю мессенджер, сквозь который можно пробиться через блок. И набираю короткое послание:
Я: Саш, это я!
Сообщение оказывается прочитанным в тот же момент, но ответа нет. Санька никому не доверяет, и не подвержена импульсивным действиям.
Тогда я записываю кружок со своей осунувшейся, помятой физиономией и шепотом сообщаю на камеру:
Я: Со мной все в порядке.
В этот раз она сразу пишет ответ:
С: Ты где? Куда пропала?
Я: Макс нашел меня.
С: Черт… дальше непереводимая игра русских-народных слов.
Я: Он держит меня у себя. В каком-то загородном доме.
С: Что за дом? — тут же спрашивает подруга, будто в ее силах вытащить меня отсюда.
Я: Понятия не имею. Раньше его не было.
В этот момент мне чудится, что я слышу шаги в коридоре. Замираю, едва дыша от ужаса, но, к счастью, тревога оказывается ложной. За дверью тихо, просто ветер шумит за стенами.
Тем временем прилетает еще одно Сашкино сообщение:
С: Выглядишь плохо. Точно все в порядке?
Я: Заболела.
Нет времени на пустую болтовню, поэтому отправляю самое важное.
Я: Он забрал мой телефон. На связь выйти не могу. Только если сильно повезет.
С: Чем могу помочь?
Я: Ничем. Как только вырвусь из этой западни — найду тебя. Сама не вздумай сюда звонить.
С: Поняла. Буду ждать.
Я: Все. Мне пора.
С: Удачи.
Наш разговор заканчивается, и я проворно уничтожаю улики. Удаляю всю переписку, стираю звонки в телефонной книге, чищу память. После этого возвращаю телефон на место. Прикрываю книгой, так чтобы скрыть вмешательство, и поправляю плед.
Вроде получилось.
Пока навожу порядок — от волнения потряхивает, а потом и вовсе пробивает холодный пот, потому что слышу чью-то поступь. В этот раз никаких сомнений нет кто-то идет. Поэтому валюсь на подушки и подтягиваю одеяло до самого подбородка. Жмурюсь, всеми силами изображая спящую.
Кирсанов, а это именно он, заходит в комнату и останавливается рядом с кроватью. Я отчетливо чувствую его пристальный взгляд, стараюсь дышать ровно и не дрожать ресницами, но актриса из меня хреновая, потому что раздается прохладное:
— Я знаю, что ты не спишь.
Черт.
Я аккуратно приоткрываю один глаз и тут же напарываюсь на хмурую физиономию бывшего мужа. Дальше ломать комедию нет смысла, поэтому открываю и второй глаз:
— Сколько я спала?
— Дня три с редкими пробуждениями.
Не помню ни одного. В голове темный провал.
— Я приходила в себя?
Его губы растягиваются в циничной усмешке.
— Еще как.
От его интонации по спине гонит волна дурных мурашек, а дурные предчувствия больно кусают измученное сердце.
— И…что?
Кирсанов хмыкает:
— В бреду ты гораздо болтливее, чем обычно.
— Не понимаю…
Прижав ладонь к ребрам, пытаюсь успокоиться, но паника набирает обороты. Что я наговорила ему? Неужели призналась в том, что беременна? Я ведь не могла этого сделать! Хоть в бреду, хоть в дурмане. Не могла!
Кирсанов тем временем вытаскивает пачку из заднего кармана. Этот факт все еще несказанно удивляет меня, поэтому не могу удержаться:
— Ты куришь? Это же вредно.
Лучше бы молчала…
— Кто-то озаботился моим здоровьем? — холодно улыбается бывший муж, — я тронут.
Ни черта он не тронут. Он в ярости, но эта ярость сидит так глубоко, что ее не увидеть. Разве, что в глазах, которые темнее, чем обычно.
* * *
Я отпускаю взгляд, а Кирсанов, так и не дождавшись ответа, усмехается:
— Молчишь?
Все, что я могу сказать в свое оправдание, это лишь то, что не собиралась его травить, хоть со стороны выглядит иначе. Банальные энергетики в лошадиных дозах. Чтобы голова шальная была, чтобы кидало из стороны в сторону, чтобы не высыпался. Я просто делала так, чтобы он не мог трезво думать и анализировать то, что лежало на самой поверхности. Да, полезного мало, но я никогда не желала причинить непоправимый вред.
Так себе оправдание, да? Поэтому молчу.
Макс хмыкает и выходит на балкон, оставляя дверь открытой. В комнату тут же врывается прохладный воздух, и я тяну одеяло еще выше, так что снаружи остаются только нос и глаза. Надо бы отвернуться, но я не могу, и вместо этого продолжаю жадно пожирать взглядом фигуру бывшего мужа.
Он опирается на бортик и смотрит куда-то вдаль, удерживая сигарету одними губами. Тонкая струйка дыма вьется над тлеющим кончиком, раздражает, заставляя мужчину недовольно щуриться. А возможно, это недовольство никак не связано с никотином, а предназначается только мне.
Что ж, заслужила.
Покончив с одной, Кирсанов не торопится возвращаться обратно. Вместо это вытягивает из пачки вторую и продолжает стоять, рассеянно потирая пальцами висок. Не знаю, какие мысли бродят у него в голове в этот момент, но я думаю о том, что он наверняка замерз. Раньше я бы подкралась на цыпочках, обняла его крепко-крепко и согрела, а теперь сама стыну, глядя на то, как он ведет озябшими плечами.
Странно, но в моем личном аду нет ни кипящих котлов, ни зловещего пламени, ни воплей страдающих грешников. Тут только холод, коварно сковывающий душу, и тишина. Одиночество, настолько безнадежное и острое, что больно пошевелиться. Любое движение — и очередной ледяной шип вонзается в дурацкое сердце.
Вот кто настоящий предатель! Вместо того, чтобы хранить ярость, ненависть и хладнокровие, оно бездарно влюбилось во врага, погубившего Аленку. Если бы не оно, я бы сейчас не страдала, не терзалась сожалениями, не повторяла про себя как мантру «у меня не было выбора, я должна была, так правильно».
Если бы…
К сожалению, история не терпит сослагательного наклонения даже в мелочах.
Когда Макс возвращается в комнату, я деревенею, потому что он направляется прямиком к креслу. Небрежно скидывает плед на подлокотник, отпихивает книгу и втаскивает своей мобильник.
Пока смотрю, как он водит пальцем по экрану, по спине струится ледяной пот. А вдруг я наследила? Вдруг удалила не все, и сейчас он поймет, что я связывалась с Санькой.
Страшно до ужаса. Я молюсь: не заметь, не заметь, не заметь, и только когда Кирсанов убирает телефон в задний карман джинсов, выдыхаю.
Не заметил. Но моя малодушная надежда, что он сейчас уйдет, с треском разбивается о хладнокровный приказ:
— Подъем.
Не смею спорить. Спускаю ноги с кровати, поджимая пальцы в ожидании холодного пола, но вместо этого нащупываю тапки. Раньше их не было.
Я не задаю вопросов, просто запихиваю в них свои ноги и поднимаюсь. Тело немощное, как у котенка, но мучительной ломоты и жара нет. Болезнь миновала, оставив после себя лишь неудобную слабость.
Если честно, то больше неудобства доставляет
