лихорадило при высокой температуре. Дальнейший путь был и долог, и труден, и мучителен.
Глава 3
Туркестан
1917–1923
Хирургом нужно родиться.
Хирург должен иметь три качества: глаз орла, сердце льва и руки женщины.
Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)
Медицинское служение людям. Ташкент
Из Москвы до Ташкента поезд шел целую неделю, с бесконечным числом остановок. Не хватало то угля, то воды, то машинистов, то пути были перекрыты: уже начинался развал железнодорожного транспорта. Классный вагон, лишь напоминавший самого себя «старого», был набит до отказа военными, гражданскими и командированными чинами, обывателями и отпускниками, устремившимися на юг, где тепло и сытно. Все купе и коридор забиты не только людьми, но и баулами, чемоданами, коробками, мешками, сумками… Чтобы пройти в донельзя загаженный умывальник, приходилось переступать через тела вповалку лежащих на полу людей. Валентин Феликсович изнывал от вынужденного безделья и общей неустроенности. Анна Васильевна извелась от капризов малышей.
На седьмой день пути, в опускающихся сумерках прилипшие к окнам уставшие пассажиры рассмотрели приближающийся к ним город. То был Ташкент, земля обетованная. Когда семья Войно-Ясенецких наконец-то выбралась из вокзальной сутолоки, отдышалась и огляделась, то узрела перед собой чудо: над городом замерла теплая, благоуханная ночь; луна и минареты казались вышедшими из арабской сказки, слышны были волшебные ночные звуки…
На привокзальной площади новоприбывших ожидали две запряженные сытыми лошадьми линейки. Погрузились и через небольшое время прибыли к своему новому дому – дому главного врача городской больницы. Дом, расположенный в самом центре, встретил свежевымытыми полами и постланными постелями. Дети с восторгом бегали по квартире (пять комнат) и щелкали выключателями: они впервые видели электричество. Неподалеку, буквально в том же дворе, видны были корпуса больницы. Если Валентин Феликсович уже на следующее утро поспешил на свое новое рабочее место, то супруга с детьми отправилась знакомиться с городом, заглянув на базар, полный неведомых продуктов, особенно фруктов и овощей.
…Покидая Центральную Россию, семья Войно-Ясенецких, как, наверное, и многие другие, надеялась, что в относительно короткое время политическая ситуация в стране исправится, а война с ее насилием, страхами и ужасами, уйдет, и наступившая жизнь будет радостна и безмятежна.
Валентин Феликсович ехал на новое место работы, которое, как он ожидал, принесет ему новые научные открытия, обогатит его хирургическую практику, расширит круг последователей и, конечно, сделает более благополучной и комфортной его семейную жизнь, в центре которой пребывали его любимая жена и дети. Но он не мог даже предположить, как скоро разрушатся его мечты и надежды; сколь много горя и страданий встретится на его земном пути. Не знал он, что поездка из Москвы в Туркестан станет для него не просто географическим маршрутом, а путем в иное, чем ранее, духовное измерение: с отречением от греховного земного бытия, служением Богу, православию и Русской православной церкви…
На временной, вновь обретенной родине религиозная жизнь текла по своим прежним законам и порядкам, привычкам и традициям. Пока что здесь мирно уживались православные и мусульмане, иудеи и католики, бахаисты и караимы. Каждая религия знала свои границы, не впуская внутрь себя какие-либо деструктивные силы, но и не выходя за известные границы своего бытия. Только в одном Ташкенте действовали около двадцати православных соборов, церквей, молитвенных домов и часовен.
Тогда как там, на оставленной российской земле, происходили невиданные вещи. Многомиллионная православная паства будто очнулась ото сна, всколыхнулась, заговорила вслух требовательно и настойчиво. Лозунг «демократизации», который активно утверждался в гражданско-политической жизни людей, обрел многочисленных сторонников и в церковной жизни, выдвигаясь чуть ли не повсеместно. Многочисленные съезды духовенства и мирян «бунтовали», свергая нелюбимых епископов с кафедр из-за их «пристрастия» к прежнему режиму, и требовали от Синода утвердить эти решения.
В поддержку таких требований зачастую выступали и новые местные власти. Из Рязани, к примеру, телеграфировали 13 марта 1917 года обер-прокурору В. Н. Львову:
«Учитывая всю предшествующую деятельность епископа рязанского Димитрия (Сперовского)[47], стоящего во главе Союза русского народа, и принимая во внимание его широкую, все время возбуждавшую население агитационную черносотенную пропаганду во время богослужения, Рязанский исполнительный комитет просит принять меры к срочному удалению рязанского епископа Димитрия».
Чуть позже в Синод пришел доклад викария Рязанской епархии епископа Михайловского Павла (Вильковского), в котором тот сообщал об обстоятельствах «удаления» епископа Димитрия. С особенной горечью описывалась безучастность верующих масс, по церковной терминологии, «тела церковного и семьи духовной», составлявших епархию. «Оказалось, – писал епископ, – ни “семьи”, ни “тела” как не бывало. “Тело” показало себя совершенным подобием бесчувственного трупа, семья – состоящей из одних почти младенцев, которые умеют кое-как лепетать свои молитвы в Божьих храмах, да крепко спорить о том, сколько пятаков и гривенников скостить по случаю “свободы” со своих попов на каждой требе, да с отца благочинного, когда он поедет за сборами на нужды епархии»[48].
Похожие ситуации складывались во многих других губерниях: Владимирской, Воронежской, Екатеринбургской, Екатеринославской, Житомирской, Иркутской, Калужской, Костромской, Московской, Нижегородской, Орловской, Тверской, Харьковской. Синоду приходилось выкручиваться из щекотливых положений. Оскандалившихся пастырей вывозили в Петроград, а затем, бывало и насильно, отправляли на покой, определяя им новое место жительства.
Обер-прокурор В. Н. Львов, с марта занявший этот пост и провозгласивший в качестве своих первоочередных задач борьбу с «распутинщиной», «демократизацию Русской церкви» и подготовку к проведению Поместного собора, настаивал, чтобы замещение удаляемых епископов проходило в выборном порядке на епархиальных съездах с широким участием духовенства и мирян. В публичных выступлениях приходского духовенства и рядовых верующих все чаще звучали обличительные слова в адрес епископата. Накопившиеся за многие годы «обиды» на власть духовную выливались на страницы светской и даже церковной прессы. Широкий резонанс получило открытое письмо доктора исторических наук и церковного права, профессора Варшавского университета П. В. Верховского (1879–1943) с критикой исторической Православной церкви, опубликованное во «Всероссийском церковно-общественном вестнике». В нем он отмечал:
«С самого принятия Русью христианства русские епископы стали великими владыками с господствующей властью над огромными епархиями. Будучи нередко аристократами по происхождению и, безусловно всегда… монахами, русские епископы вознеслись высоко над простым клиром и мирянами и, упоенные своим величием и властью, почти забыли о морально пастырском характере своего “служения”. Великая гордыня духа при внешнем “смирении” стала отличительной чертой русского епископата, и он более всего был озабочен сохранением своего величия и пышности, требуя, особенно от рядового духовенства, безусловно “благопокорности”, рабского послушания и безгласности… В результате всего этого получилась глубокая рознь между православными епископами и духовенством в России и полный упадок веры и жизни церковной»[49].
И в последующем на страницах этого издания (как и многих
