— Ах нет, Левочка, мне, мне вы непременно должны сказать, ну, хоть по секрету, на ушко, на ушко!.. — кокетничала Назимова.
— Не слушай его, он, наверно, все врет, только чтобы подразнить нас! — уверяла Лиза. — Где такому увальню раскачаться! Да и продавать-то ведь разрешено только в костюмах, а уж он, конечно, не станет возиться с этим!
— А вот и ошибаешься, матушка! — смеялся Лева. — Обязательно в костюме буду продавать, у меня и костюм уже готов, только ты-то вот ничего о нем не узнаешь!
— Левочка, давайте продавать вместе! — приставала Назимова. — Я буду Ундиной, вся в бледно-голубом, и распущу волосы, а вы будете рыцарем, в средневековом костюме, — это так пойдет вам.
Но Лева серьезно уверял, что в таком случае он предпочел бы сам быть Ундиной и даже мог бы для этой цели нарочно заказать себе парик из пакли, — этим он ужасно изводил Милочку.
Раздразнив таким образом вконец обеих барышень, Лева обыкновенно спокойно уходил вместе с Иринкой в комнату бабушки, и там втроем они начинали о чем-то долго и таинственно совещаться, после чего Иринка появлялась в столовой с сияющим личиком и загадочно поглядывала то на Лизу, то на Милочку…
Все это ужасно интриговало обеих девушек, особенно с тех пор, как они заметили, что Лева действительно несколько раз съездил в город и всякий раз возвращался оттуда с разными пакетами, которые все так же таинственно складывал в комнате бабушки.
«Что бы там могло быть и какой такой костюм придумал себе Лева?» — ломали голову подруги, однако им так и не удалось узнать, в чем дело; Лева и Иринка только молча посмеивались, а бабушка категорически объявила всем: «Много будете знать, скоро состаритесь!»
Но вот наконец наступил и знаменательный день шестого июля, день открытия базара в пользу муриловской школы.
Молодежь еще накануне собралась за церковной оградой, чтобы там на месте все устроить для следующего дня.
Левы, однако, между ними не было; и пока все остальные суетились и хлопотали на лужайке, устанавливая свои столики и украшая разноцветными флагами и гирляндами киоски, юноша как ни в чем не бывало преспокойно зачитывался своим Достоевским в «Саду Снегурочки».
Зато на другой день Лева проснулся чуть свет и уже с восходом солнца тихонько вышел из дому в сопровождении своего дворника Ивана и знакомого столяра.
Все вместе они направились к церковной ограде и там втроем, трудясь не покладая рук, что-то долго устраивали.
Юноша вернулся к себе только к десяти часам, когда в доме уже все отпили утренний чай и самовар давно остыл.
Он казался усталым и вошел в столовую раскрасневшийся, запыленный, в измятой рубахе и с засученными снизу брюками.
— О Боже, в каком ты виде, откуда вы, принц-невидимка?! — изумилась Лиза. — Бабушка, я не понимаю, как это вы позволяете ему являться к столу таким растрепой!
Лиза сидела вся в папильотках, в хорошенькой розовой matinee и прилежно подшивала кружева к батистовому передничку своего костюма цветочницы.
Серые глаза девушки с презрительным возмущением оглядывали небрежный костюм брата.
— Бабушка, я безумно устал и страшно есть хочу! — не обращая на нее внимания, объявил Лева.
По-видимому, бабушка находила своего любимца всегда одинаково прекрасным, так как вместо ожидаемого Лизой строгого выговора она заботливо усадила внука в свое мягкое кресло, велела поскорее заварить ему свежего кофе и затем все время старательно подливала в его стакан самые густые пенки.
— Прямо возмутительно, до чего у нас балуют этого противного мальчишку! — обрушилась Лиза. — Подумаешь, какое несчастье, он устал, видите ли! Мы с Милочкой за последние дни еще и не так уставали, просто с ног сбились, можно сказать, а вот нам никогда такой чести не было!
— То вы, а то я! Большая разница, матушка! — наставительно замечал Лева, поддразнивая ее и в то же время с аппетитом уплетая горячие булочки и крендельки, которые ему подсовывала бабушка.
Лиза хотела что-то ответить, но передумала — сегодня не следовало слишком сердить брата, сегодня у нее были виды на него.
После базара был назначен танцевальный вечер у Субботиных, и Лева еще заранее должен был обещать Лизе взять на себя обязанность дирижера; в этом отношении ее брат не имел себе равных, и даже великолепный Кокочка далеко уступал ему в искусстве дирижировать танцами.
Девушка поэтому благоразумно замолчала и, собрав свою работу, направилась в спальню; однако перед уходом она не вытерпела и уже в дверях несколько сухо заметила брату:
— Пожалуйста, не засиживайся за кофе и не вздумай потом бежать в овраг; помни, что к часу распорядители уже должны быть на месте и в костюмах.
— Ладно, ладно, сама-то не запаздывай только, тебе ведь еще локоны закрутить надо! — смеялся Лева и снова подал бабушке свой пустой стакан, уже третий.
X
Маленькая Иринка также волновалась в этот день с самого утра.
Шестое июля был день ее рождения, а потому для нее знаменательный день!
Дарья Михайловна обыкновенно еще с вечера, когда девочка засыпала, тихонько ставила около ее кроватки маленький столик и раскладывала на нем подарки.
Иринка просыпалась, разумеется, очень рано и сейчас же с восторгом принималась рассматривать свои новые игрушки.
На этот раз ее ожидала особая радость: одна богатая пациентка ее матери привезла из-за границы в подарок девочке прекрасную фарфоровую куклу, и Дарья Михайловна нарочно приберегла ее, чтобы подарить эту куклу в день рождения дочери.
Иринка была бесконечно счастлива и целое утро не расставалась с нею. Сейчас же после чая она убежала к своей любимой скамеечке под белыми березками и там, завернув новую куклу в какую-то розовую тряпку, принялась нежно убаюкивать и укачивать ее, тихонько напевая над нею.
Утро было ветреное. Верхушки берез тревожно раскачивались над головою девочки, у ног ее во все стороны беспокойно метались полевые цветы, белый тмин низко склонялся над дерновой скамейкой… Иринка вдруг замолкла и, закрыв глаза, начала внимательно прислушиваться…
Ей казалось в эту минуту, что тысяча разных голосов раздается вокруг нее, словно весь сад, все листья и цветы разом заговорили, заспорили, застонали…
«О чем это они?! — думала девочка. — Не то плачут, не то смеются?!.»
— Как, вы все еще не одеты, сударыня? — раздался неожиданно над нею веселый знакомый голос. — Ты о чем же это думаешь, Иринка, ведь к часу нам необходимо уже на базаре быть?!
Лева стоял над нею и с улыбкою смотрел на замечтавшуюся девочку.
— Лева, закрой глаза, вот так, и прислушайся. Как ты думаешь, о чем они говорят? — вместо ответа спросила девочка.
— Как «говорят», кто говорит, да ты про что это, матушка? — изумился Лева.
— Да вот цветы, — задумчиво указала девочка, — И ромашка, и анютины глазки, и колокольчики… ты послушай только, и увидишь — точно все спорят, жалуются, спешат куда-то!.. Правда? Ты послушай!..
— Чудишь, ваше благородие, вот что я доложу-с вам, — засмеялся юноша. — Эх ты, фантазерка моя, фантазерка неисправимая! Ну ладно, ладно, впрочем, пусть твои цветы ссорятся и бранятся сколько им угодно, а ты иди одеваться, сударыня, а то мы и правда опоздаем с тобою и нам попадет от Лизы!
Субботин явно торопился.
Иринка послушно встала и направилась к дому, но в душе она немного обиделась и не без горечи теперь думала: «Какой, право, Лева, самых простых вещей не понимает, и не знаешь даже, как объяснить ему!»
Ей казалось таким простым, что цветы могли разговаривать и даже спорить и ссориться между собою, а вот Лева не понимал этого.
Но зато Лева отлично понимал и чувствовал, когда его маленький друг был недоволен им.
Он сейчас же заметил, что Иринка обиделась, а между тем сегодня было ее рожденье, и в этот день Субботин менее чем когда-нибудь желал бы огорчить свою Чернушку.
— Иринка! — закричал он обиженным голосом. — А что же здороваться-то не надо сегодня?
Девочка замедлила шаги и нерешительно оглянулась, но, заметив, что Лева слегка присел и широко раскинул руки, она быстро кинулась назад и, как всегда, радостно повисла у него на шее.
— Левочка, Левочка, что ты! Как же не надо, Левочка! — Иринка крепко прижалась к нему. — Ты не сердись, Левочка, это я только так, знаешь, так!.. А посмотри-ка на мою новую куклу, это мне мама сегодня подарила; видишь, какая чудная! Ты должен также поздороваться с нею, поцелуй мою Надю, я ее Надей назвала!
Субботину не понравилась кукла, он нашел, что эта новая Надя до смешного напоминала румяную Милочку, но, разумеется, ничего не сказал и, чтобы не огорчать ребенка, слегка прикоснулся губами к фарфоровому улыбающемуся лицу.
— Ну а теперь марш, сударыня, одеваться! — скомандовал он смеясь, и оба друга весело направились к дому.
