Едва сознавая, что делает, Шерил подошла, схватила бокал и одним махом осушила его содержимое.
— С ума сошла?! — выкрикнул Сидни, вскочив, выхватив у нее пустой бокал и глядя на него так, будто не верил своим глазам. Но бокал действительно был пуст.
— Я выпила, чтобы не досталось тебе! — раздраженно выпалила Шерил. — Не хватало еще, чтобы ты напился… напился именно сейчас, когда мне необходимо, чтобы ты мог связно говорить!
— Я напился? И говорю бессвязно? — ледяным тоном спросил он, стукнув бокалом по столу. — И от кого я это слышу? От женщины, которая запивает лекарство изрядной дозой спиртного!
— Я вынуждена доверять тебе! — выкрикнула Шерил, и ее голос в безмолвии дома прозвучал неестественно громко. — А ты что-то скрываешь, это же видно!
— Мне нечего скрывать… — буркнул Сидни и, соскользнув с табурета, направился к дверям.
— А, тебе нечего скрывать! — кричала Шерил, идя за ним следом. — Да ты даже в глаза мне не смотришь!
— Я с удовольствием посмотрю тебе в глаза, если ты перестанешь вопить… И без того я так устал, что чуть не свалился с табурета. — Перейдя в гостиную, Сидни уселся на диван. — Итак, объясни мне, что…
— Перестань увиливать от ответа! — выкрикнула она.
— Ради Бога, перестань на меня кричать. Я понятия не имею, о чем ты говоришь. От чего я увиливаю? Объясни, что ты имеешь в виду?
— Ты прекрасно знаешь, что я Сидди имею в виду! Ведь на самом деле с ним все обстоит гораздо хуже, чем ты говоришь. Но ты выдал себя, я видела твои слезы…
— И решила, что именно из-за этого я плакал у него в палате? Что я утаиваю от тебя правду?
Шерил кивнула, чувствуя себя уже не так уверенно, да и голова у нее вдруг закружилась от выпитого.
— Ох, Шерил! Клянусь, что ничего страшнее тривиальной грыжи у мальчика нет. — Он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. — Я понимаю, ты истощена и морально, и физически, это часто бывает с матерями больных детей. И я виноват, очень виноват перед тобой, что подал повод к ничем не оправданному взрыву. — Он пожал плечами. — Но мог ли я думать, что мое поведение будет истолковано столь превратно? Ведь я сам не понимал, что со мной происходит. Эти слезы…
Шерил присела рядом с Сидни, пытаясь успокоиться и привести в порядок мысли.
— Прости. И сама не понимаю, с чего так всполошилась. В глубине души я, конечно, опасаюсь предстоящей операции, но не настолько, чтобы впадать в панику. А вот сейчас легла спать, крутилась, вертелась, не могла заснуть, вдруг вспомнила, как Ты плакал, склонившись над Сидди, и спросила себя, а почему?..
— Ты сделала неверный вывод, клянусь.
— Я верю тебе, Сидни, правда, верю. Прости меня.
Он хотел что-то сказать, но заговорил не сразу, ему явно пришлось сделать над собой усилие:
— Ты дала Сидди жизнь, и он с самого начала был с тобой, был частью твоей жизни. А вот я узнал о его существовании лишь теперь, да и то, можно сказать, случайно. Ведь если бы не его грыжа, я бы так и прожил всю жизнь, не ведая о том, что у меня есть сын! Сама подумай, насколько я был потрясен.
— Но поначалу, узнав, что у меня есть сын, ты даже мысли не допустил, что он может быть твоим, — проворчала Шерил.
Он пожал плечами.
— Да, об этом я действительно не думал, пока не заглянул в историю болезни и не увидел его группу крови и резус-фактор.
Шерил взглянула на него вопрошающе.
— У меня редкая группа крови, — пояснил Сидни. — Хотя совпадения и возможны, но, узнав, что у Сидди такая же, я не мог не задуматься.
— О, я поняла…
Шерил вспомнила, как Сидни, направляясь к палате Сидди, на ходу заглянул в историю болезни и сразу же посмотрел на обложку, где было написано полное имя пациента. Она только сейчас сообразила, что группа крови в истории болезни обозначена чуть не в первых строчках.
— Ты-то поняла! А вот я до сих пор не могу понять, почему ты была так… была настолько уверена, что даже дала ему мое имя.
У Шерил противно засосало под ложечкой. Нет, только не говорить правду, не признаваться, что Сидни был единственным ее мужчиной!
— У него на левом плече такое же родимое пятно, как у тебя, — тихо сказала Шерил и вдруг разозлилась: какого черта я высовываюсь со всеми этими подробностями?
— Господи, как же мало я о нем знаю! — Сидни прикрыл глаза. — Кстати, я только сейчас осознал, сколь многое проходило мимо меня, почти не затрагивая душу. Не раз мне доводилось видеть матерей, плачущих над больными детьми, и я не находил в этом ничего особенного. Ну, то есть меня это не особенно задевало. Доводилось мне видеть и плачущих отцов. Но я всегда избегал этого зрелища, полагая, что для мужчины, даже при самых трагических обстоятельствах, это… это слабость.
— Слабость? — ошеломленно переспросила Шерил. — О, Сидни, как ты ошибался! Когда мужчина любит кого-то, особенно ребенка, он меньше всего думает о хваленом мужском самообладании! Тем более если его дитя страдает…
— Ты утверждала, что я не могу любить Сидди, — упрекнул он ее, — что мои чувства не что иное, как примитивное беспокойство о своих бесценных генах… Возможно, у тебя есть право так говорить, — заключил Сидни как-то безнадежно, — но никто, ни ты, ни кто-либо еще, не знает, что я перечувствовал, склонившись над кроваткой своего сына. — Вдруг он выпрямился и грустно взглянул ей в глаза. — Знаешь, ведь в последний раз я плакал в четырнадцать лет, когда умерла моя мать. С тех пор никакие горести не могли вышибить из меня слезу. Даже когда отец…
Он умолк и горестно покачал головой.
— Твой отец?.. — рассеянно повторила Шерил, думая совсем о другом и спрашивая себя, неужели Сидни не плакал даже в день смерти своей невесты?
— Нет, не могу. Не хочу говорить о папе. Не сейчас. Ты считаешь, что в любви нет слабости, нет стыда… Не знаю, не уверен. И все же чувствую, что слезы, пролитые мною сегодня, не унизили моего мужского достоинства. У меня и сейчас глаза на мокром месте, стоит мне подумать о Сидди, о том, что такая кроха может страдать. Что это? Какие чувства я испытываю к малышу, Шерил? Не забудь, что все это для меня внове! Но если это не любовь, то что же? Ты говоришь о своих иррациональных страхах, и я это понимаю. Как врач я не могу не знать, что иррациональные страхи гораздо сильнее тех, которые вполне объяснимы. А теперь, когда я неожиданно узнал о своем отцовстве, я и сам испытываю нечто подобное…
— Я была не права, Сидни, прости меня.
Шерил вдруг осознала, как непросто для него все, что случилось сегодня, она только теперь, попытавшись поставить себя на его место, поняла, что Сидни должен был пережить, и искренне посочувствовала ему. Он впервые столкнулся с чем-то таким, что оказалось важнее мужского достоинства, впервые испытал чувства, доселе ему неведомые.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
