Парри сказал:
– Ваша милость должны позаботиться о том, чтобы скрыть свою красоту. Королеве не поправится, если кто-то затмит ее блеск.
– Чепуха, Парри! – ответила она. – Как моими простыми нарядами можно затмить блеск бархата и сверкающие драгоценности королевы?
– Глаза вашей милости сияют ярче драгоценных камней. Ваша кожа нежнее любого атласа.
Елизавета взъерошила свои рыжие волосы, привлекая к ним его внимание, а он улыбнулся:
– Ваша милость коронована золотом более прекрасным, чем то, что когда-либо украшало чело короля или королевы.
– Хватит, болтун! – воскликнула она. – Я в самом деле рада, что в этом году мы купили слугам новые ливреи. Мне не жаль сорока шиллингов, которые я уплатила за новые бархатные куртки.
– Ваша милость правы; это будет достойное зрелище. Но умоляю вас запомнить мое предостережение: не затмите королеву!
Елизавета решила разыграть из себя скромницу. Она будет в белом и обязательно опустит глаза, если приветственные крики, обращенные к ней, прозвучат слишком громко. Поменьше украшений на пальцы, ибо кольца скроют их хрупкую красоту. Надо держать руки так, чтобы толпа увидела и восхитилась их молочной белизной. И побольше улыбок – не высокомерных, а дружелюбных, которые всегда вызывают в ответ приветствия людей.
Нет, она не затмит королеву роскошью нарядов или драгоценностей, разве только личным обаянием молодости, красоты и тем легким намеком народу, что она одна из них, что она любит их и надеется однажды стать их королевой.
Вот так, в сопровождении тысячи сторонников – некоторые из которых были лордами и леди высокого ранга, – Елизавета въехала в Лондон. Было ли хорошим предзнаменованием, что на пути в Ванстед она вынуждена была проехать через Сити, войдя, таким образом, в город раньше сестры?
Жители Лондона вышли ее приветствовать. При виде Елизаветы у многих перехватило дыхание. В белом платье она выглядела такой скромной и такой юной, хотя в ней чувствовалось королевское достоинство ее отца и жизнелюбие ее матери. Елизавета улыбалась, раскланивалась и так была благодарна дорогому народу за оказанные ей почести, что в глазах ее стояли слезы. Рядом с ней ехали ее слуги, все в зеленом, одни в бархате, другие – в атласе, некоторые в простой одежде, в зависимости от их положения в ее доме.
Через Олдгейт кортеж проследовал в Ванстед, где должна была состояться встреча с королевой.
Мария тепло приветствовала сестру.
«Как она постарела!» – подумала Елизавета.
Марии еще не было сорока, но выглядела она значительно старше. Ни пурпурный бархат, ни драгоценности не могли этого изменить. Мария много страдала, жизнь обошлась с ней жестоко, и это оставило на ее лице заметные следы.
– Оправилась ли моя дорогая сестра после недавней болезни?
– Мои смиренные благодарности вашему милостивому величеству. Я полностью восстановила мое здоровье и, даже если бы до этой минуты это было не так, все равно не упустила бы возможности увидеть сегодня ваше величество в таком добром здравии и знать, что ваши враги искоренены, а вы в безопасности взошли на престол.
– Пока еще нельзя сказать, что «в безопасности», – мрачно уточнила Мария. – Но будем надеяться, что у нас есть добрые друзья.
– И никого, кто был бы готов служить вашему величеству более преданно, чем ваша смиренная сестра.
– Рада это слышать, – отозвалась Мария и обняла Елизавету.
Они ехали верхом бок о бок в направлении Лондона, две дочери Генриха VIII, чьи матери были злейшими врагами. А сейчас королева думала, как она счастлива, что ее сестра рядом с ней. Мария очень жалела Елизавету в те дни, когда девочка оказалась в немилости после смерти Анны Болейн, такой презираемой и нежеланной, что ее опекуны с трудом находили средства, чтобы ее одеть и накормить. С ней поступили жестоко, гораздо хуже, чем с Марией. Их обеих называли бастардами, но Елизавету бесчестили неизменимо больше, потому что кто-то придумал, будто принцесса – плод кровосмесительного союза между Анной Болейн и братом Анны, лордом Рочфордом.
Мария надеялась, что Елизавета будет вести себя таким образом, что теперь они смогут жить в дружбе.
Елизавета скромно держалась чуть позади королевы, время от время бросая на нее осторожные взгляды, одаривая толпу улыбками, опуская голову, когда приветствия в честь принцессы звучали излишне громко. Она думала: «Что теперь будет? Мария выйдет замуж, и если родит ребенка, останется ли у меня надежда когда-либо надеть корону? И все же… Она выглядит такой больной! У нее не хватит сил выносить дитя. А тогда… После того как она умрет…»
Сити был готов радостно встречать королеву, которой оказал поддержку. Когда Джейн Грей плыла под парусом по реке в Тауэр, надеясь получить корону, народ был мрачен; мало кто ее приветствовал. Сити не нужна была королева Джейн. Пусть она молода, прекрасна, образованна и знатна; но право и есть право, а справедливость – это справедливость. Англия не пожелала принять никакой другой королевы, кроме Марии.
Из окон домов свисали трепещущие яркие блестящие полоски ткани. Под старым воротами в Сити мальчики и девочки из благотворительного приюта распевали хвалы королеве, когда она там проезжала. Улицы почистили, посыпали гравием. Члены Совета Сити вышли встречать Марию при полном параде. На реке стояли всевозможные суда и суденышки, украшенные колышущимися знаменами и вымпелами, на одних из них играли приятную музыку музыканты, на других – пели хоры. Лондонцы постарались всячески выразить свой восторг по поводу прибытия их истинной королевы и продемонстрировать ей свою преданность.
Процессия двигалась вниз по Лиденхоллу и Манорис к лондонскому Тауэру. По дороге к нему королеве отдали почести лорд-мэр и лорд Арундел, в руках которого был меч государства. Вокруг королевы находились ее прислужники, все одетые в бархат, а рядом с ней ехала верхом ее сестра Елизавета.
В Таэуре их встречал начальник тюрьмы Синке-Портс сэр Томас Чени. Елизавета не могла не содрогнуться, когда, проехав через ворота, увидела башни Девлин, Белл и Бошамп. Ведь именно в Бошампе сидит тот красивый молодой человек, о котором она время от времени думает и который, несомненно, очень скоро последует за своим отцом на плаху. Эта отрезвляющая мысль отвлекла ее от шума ликующей толпы. Елизавета подумала, что она не должна забывать о тех знатных мужчинах и женщинах, которые были заперты в этих мрачных башнях и которых выпускали только для короткой прогулки на Тауэр-Грин или холм Тауэр. А больше всего должна помнить о своей матери, вошедшей сюда через ворота Изменников и покинувшей этот мир на Тауэр-Грин. Пока они ехали дальше, она шептала молитву.
