Я вернулся в свою комнатку (она, как читатель помнит, одновременно служила мне и мастерской), безмерно гордый тем, что исполнил высший, самый благородный, священный закон человечества — закон Самопожертвования!
VI
СЧАСТЛИВЦЫ ПРОШЛОГО И ПРЕТЕНДЕНТ НА БУДУЩЕЕ
Когда наутро я перебирал в памяти вчерашние события, меня удивило, почти испугало то, как много может вместить один день.
Поэтому я стал думать, как бы упорядочить свой труд. По нескольким словам, вырвавшимся у г-на Друэ, и главным образом по тому волнению, что чувствуется в воздухе при приближении великих событий, я понимал: близко время, когда на смену спокойным дням учения придут дни действия.
Надо было разделить свой день на три части. Одну отдать умственным занятиям, вторую — ремеслу, в остальное время учиться владеть оружием.
Утренние часы я предназначал для умственного развития. Я заметил, что по утрам голова всегда ясная и новые понятия лучше запечатлеваются в мозгу, глубже врезаясь в память. Итак, читать и заниматься я буду с шести часов до одиннадцати.
С одиннадцати до трех часов дня я буду трудиться как столяр, изготовляя кое-какие вещи, буду делать их со всей тщательностью, с тем вкусом и тем изяществом, на какие только окажусь способен.
Наконец, с трех до четырех часов я буду упражняться в стрельбе и в гимнастике.
По вечерам стану снова обращаться к чтению и занятиям. Если ложиться в одиннадцать часов, то на сон у меня останется семь часов. Ровно столько и необходимо человеку.
Мой умственный труд был очень прост: с помощью словаря я читал «Эмиля». Каждый раз, встречая незнакомое историческое имя или непонятное слово, я обращался к словарю. Все, что считал самым важным, заносил в тетрадь для заметок.
Это требовало гораздо большего труда, чем регулярные занятия с учителем; поэтому знания, полученные столь мучительно, глубже запечатлеваются в памяти и, однажды усвоенные, уже не забываются.
Я вел свои тетради с величайшим старанием; это давалось мне тем легче, что у меня был очень красивый почерк. Если мне изменяла память, что случалось редко, я обращался к своим тетрадям: это была моя энциклопедия.
С того времени как столярная работа стала для меня больше чем простое ремесло и превратилась в искусство, я начал вкладывать в нее то рвение, что — я чувствовал это — переполняло мое сердце; то же рвение я вкладывал во все дела и с каждым днем делал явные успехи.
Что касается стрельбы из ружья, то в нем, как и в столярном искусстве, мне оставалось лишь совершенствоваться — я уже был неплохим стрелком, но, подобно другим лесным сторожам, стрелял только дробью. Я выучился стрелять пулями и достиг меткости, позволявшей мне сбить белку, перепрыгивающую с ветки на ветку, или подстрелить влет птицу, до которой дробь не долетала.
Дня через четыре после моего посещения Сент-Мену дядя получил письмо от г-на Друэ. В нем сообщалось, что он приедет с двумя своими друзьями в ближайшее воскресенье, то есть через день. Мне было адресовано несколько слов — поздравление с мужественным поступком. Слова, явно написанные от чистого сердца, растрогали меня. С нетерпением ждал я этого счастливого воскресенья.
В шесть утра приехали трое охотников. Господин Друэ обнял меня, двое других пожали мне руку. Я показал г-ну Друэ свои работы, рассказал о распорядке моего дня; он все одобрил. Правда, я выразил сожаление, что не могу без Денег раздобывать книги, не могу без учителя постигать латынь, а ведь она сильно меня интересовала.
— Почему у тебя нет денег? — спросил Жан Батист. — Кто тебе мешает их заработать?
— Разве я могу зарабатывать? — удивился я. — Каким образом?
— Своим рубанком.
— Но, господин Друэ, у меня нет заказчиков.
— Нет заказчиков? Я приведу тебе одного.
— Кого?
— Нового содержателя почты города Сент-Мену — Жана Батиста Друэ! Я хочу многое перестроить в доме, а поэтому потребуется сделать перегородки, обшивку. То, что устраивало папашу Друэ, мне не подходит. Завтра придешь в Сент-Мену, замеришь все и примешься за дело.
— Мне не хватит умения, чтобы взяться за такую работу, господин Друэ, — уныло ответил я.
— Ну, а если я считаю, что хватит?
— И кстати, мне будет стыдно брать с вас деньги.
— Ты говоришь это из гордости, Рене?
— Нет, господин Друэ, из дружбы, из благодарности — из всего что хотите, но только не из гордости, сохрани Бог!
— Выслушай меня внимательно, Рене. Если бы я был беден и нуждался в твоей работе, а ты сделал бы ее для меня бесплатно, это было бы милосердное деяние в глазах людей и похвальное в глазах Бога; но, хвала Небу, все обстоит иначе! Не будучи богатым, я все-таки способен оплатить руки, работающие на меня; следовательно, если я буду платить другому, то могу платить и тебе.
— Но будет ли то, что я сделаю вам, господин Жан Батист, выполнено так же хорошо, как это сможет другой?
— Даже лучше, уверяю тебя, поэтому не стыдись: приходи завтра, замерь все, а я заплачу тебе аванс. Когда закончишь работу, мастера ее оценят и я заплачу тебе ту цену, какую они назначат. Ну, что ты на это скажешь?
— Ничего, господин Друэ, скажу лишь, что вы слишком добры.
— Ты имеешь в виду «справедлив», хотя в наши несчастные времена справедливость встречается так редко, что люди называют ее добротой. Теперь перейдем к латыни.
— С латынью гораздо труднее.
— Почему?
— Потому, что у вас нет времени давать мне уроки! — рассмеялся я.
— Не считая того, что в латыни я не слишком силен. Но я нашел тебе учителя, не волнуйся.
— Правда?
— Да, это господин Фортен, кюре деревни Илет.
— Поскольку я буду зарабатывать деньги, то смогу платить за уроки, не так ли?
— Сомневаюсь, что он согласится брать с тебя деньги.
— Но я же буду получать их от вас, господин Друэ.
— Это другое дело: правительство не заплатит тебе за то, что ты будешь обшивать для меня стены, а аббат Фортен получает от него деньги за умственное, то есть светское, и духовное воспитание своих прихожан.
— Несмотря ни на что, мне хотелось бы быть в состоянии предложить ему плату…
— Именно к этому я и клоню. Ты сможешь предложить ему все что пожелаешь: сегодня буфет, который можно поставить в столовой; завтра — зайца, чтобы его потушить; послезавтра — куропатку, чтобы зажарить ее на вертеле; в любой другой день — кабаний окорок для засолки. Отец Фортен любит вкусные вещи и через год станет твоим должником.
— Как легко вы все улаживаете, господин Жан Батист!
— Я действую согласно праву, друг мой. Право — властелин мира, и всегда об этом помни. Бог и право тождественны. Когда-нибудь народы станут жить согласно праву и, следовательно, добьются справедливости, правосудия и свободы, ибо они будут жить по законам Бога, заключающим в себе все эти добродетели.
