Читаем без скачивания Фантастика глазами биолога - Мария Галина

Когда я ему об этом сказала, он снова начал говорит о том, что наука убивает духовность…

И что бесконтрольное использование науки приведет к разложению и гибели человечества (тут как раз всплыли слова «экология» и «на генетическом уровне»).

Что касается духовности, то это, с мой точки зрения такой же миф, как и «золотой век». И ноги у этого мифа растут именно оттуда — мол, раньше все было лучше, трава зеленее, земля сама родила, девушки были чисты и целомудрены, юноши горды и отважны, а старики — мудры и пестовали молодежь.

На деле духовность — продукт сугубо индивидуальный и с обезличкой и ритуальщиной так называемого «патриархального общества» ничего общего не имеет. Насколько я понимаю, большая часть населения занималась тем, что старалась выжить, вовсе не задумываясь о высоких материях. На это были специальные люди, из общественных процессов исключенные — монахи, странники, затворники, аскеты, подвижники, психи и пророки (что часто совпадало)… Ни то, ни то нашему поборнику духовности наверняка не подошло бы (наши почвенники обычно трогательно любят жизнь во всех ее проявлениях — и выпить, и покушать, и погулять).

Что касается того, что наука изменила лицо мира, и во многом необратимо, то это, пожалуй, верно. Да, наука способна производить оружие массового поражения (по заказу, заметьте, военных), она привела (из-за того, что сняла лимитирующие факторы) к перенаселению земного шара (она же и обеспечила контроль над рождаемостью)… Но именно наука — залог стабильности и существования цивилизации, просто потому, что другого способа выжить у нас уже нет.

Обывательское стремление ограничить науку полезными изобретениями (телевизором, стиральной машиной и зубоврачебным креслом) на деле приведет к застою, стагнации — в нынешнем виде общество, конечно, не идеально (по сравнению со средневековьем оно, кстати, не так уж и плохо), но чтобы его улучшить, требуется концептуальный прорыв, который может дать именно наука.

Лео Каганов в своей статье «Обезьяна из прекрасного далека» полагал, что залог будущего процветания и вообще существования человечества состоит именно в отказе от человеческой (вернее, животной) природы. От того багажа инстинктов, который определяет наше поведение и дан нам в наследство миллионами лет эволюции. Примерно ту же точку зрения высказывал лемовский Голем ХIV («ибо, только отринув человека, спасется человек»).

Фантасты, от Кларка («Конец детства») и до Стругацких («Волны гасят ветер») рассматривали возможность отказа от человеческой природы путем «вертикальной» эволюции — сугубо биологического прорыва, спонтанной (ну, разве пришлось слегка подтолкнуть) трансформации.

Увы, существа, в которых превратились люди, вместе с человеческими слабостями, отринули все человеческое вообще. Неудивительно — человечество для них пройденный эволюционный этап, неудачный соперник на эволюционной арене. Тем не менее, сейчас мы подошли к пределу, когда человеческую природу можно будет изменить путем все той же науки. Методом ли генетической трансформации или пластической хирургии, но человек получит способность менять свой внешний облик (в том числе и произвольно). До какой-то степени эта тенденция проявилась уже сейчас — в том, что касается «подправки» природных дефектов, омолаживания, коррекции фигуры и черт лица, и т. п. Более драматичные изменения претерпевает тело радикалов, вживляющих «для шику» металлические имплантанты,[18] рассекающих надвое язык, «лепящих» свое тело при помощи гелевых и пластиковых вставок. Сейчас эти люди кажутся нам немножко «странными». Впрочем, такая странная эстетика для многих культур не в новинку — китайцы запихивали ножки девочек в «лотосовые башмачки», искривляя их ступни так, что даже просто передвигаться китаянкам было трудно. Индейцы майя, напротив, запихивали головы мальчиков в особые тиски, чтобы добиться «идеальной» линии, соединяющей нос со лбом.[19] На Африканском континенте женщинам удлиняли шеи при помощи медных обручей, некоторые племена расширяли мочки ушей, вбивая туда древесные сучки, и подпиливали зубы, чтобы походить не на презираемых обезьян, а на гордых хищников. И все — от маори до европейцев — покрывали свое тело татуировкой. Так что стремление человека изменить свою природу заложено как раз в этой самой природе. А с появлением новых биотехнологий этот процесс может приобрести просто гигантский размах. Кстати, у Станислава Лема в одном из Путешествий Иона Тихого описывается цивилизация, освоившая биологическую пластическую трансформацию до такой степени, что тамошние люди полностью утратили свой первоначальный облик и превратились в переусложненных уродцев, таскающих «приращенные» части тела на платформах с колесиками… До такой степени абсурда, полагаю, дело все же не дойдет, но то, что из соображений пользы, эстетики или по зову неких древних инстинктов, которые до сей поры невозможно было реализовать, люди изменят свой облик настолько, что «обычному человеку» будут казаться уродцами — несомненно. Отношение к своему телу уже носит характер арт-хэппенинга, и эта тенденция с развитием новых биотехнологий продолжает усиливаться (об этом замечательно рассказано в романе Линор Горалик и Сергея Кузнецова «Нет»).

Другая возможная тенденция преобразования человеческой природы связана с вмешательством в процессы старения. Пока что в нашем организме есть нестареющие клетки всего двух типов — половые и раковые. Остальные клетки нашего тела руководствуются раз и навсегда заведенными биологическими часами, которые пока что нельзя ни замедлить, ни остановить. Именно что пока что — теоретически это возможно; недаром некоторые виды рыб и черепах вообще не выказывают признаков старения на протяжение всей своей жизни, а продолжают расти, пока не погибнут от какого-либо внешнего природного фактора. Если старение удастся замедлить или остановить, демографическая ситуация в мире, и вообще лицо мира изменится радикально — скорее всего, человечество распадется на закрытую нестареющую западную элиту (в первую очередь такие технологии станут доступны лишь богатым людям в богатых странах) и остальное человечество, которое будет этой элите смертельно завидовать. Последствия такого разделения можно прогнозировать на свое усмотрение — лично я попыталась это сделать в романе «Волчья звезда», и ничего хорошего у меня, как обычно, не получилось. Впрочем, возможно, я пессимистически смотрю на вещи.

Исчезновение человека как биологического вида с эволюционной арены тоже возможно, хотя по природным причинам маловероятно, — благодаря науке и технике человек вывел себя из под удара эволюции. Но те же наука и техника могут привести либо к радикальным изменениям в его природе, либо к самоистреблению — и то и другое будет означать гибель человечества в том виде, в котором мы его сейчас наблюдаем. Собственно, именно эти два варианта чаще всего и рассматривают фантасты. Практического толку от этого никакого. Фантасты все-таки не футурологи. Кстати, при изучении футурологических прогнозов оказалось, что чем прогноз детальнее и ближе к нашему времени, тем чаще он дает сбои. Так что «ужасные чудеса», поджидающие нас на пути в будущее, хотя и могут быть действительно ужасными, все же имеют шанс остаться чудесами.

Адам и Ева фантастики

Ведя свою генеалогию от рыцарского романа и романтической готики, фантастика унаследовала интерес к тому, что англичане называют romance — любовным отношениям между героями. Эти отношения часто служат если не двигателем сюжета, то, по крайней мере, его существенным элементом.

Приключенческий жанр[20] изначально не требовал углубленного психологизма в трактовке характеров. В сущности, разыгрывались две основные схемы — «красавица и герой» и «красавица и чудовище», причем схемы эти часто перекрещивались — монстр обижал красавицу, а герой спасал (впрочем, чистота жанра выдерживалась недолго, уже в первых «Кинг-Конгах» если кого и жалко, так это как раз чудовище). В самом дистиллированном виде эта схема была представлена в космооперах, столь популярных в первой половине ХХ века, — и почти сразу стала объектом пародий. Еще Э.Гамильтон в своем пародийном рассказе «невероятный мир» (1947) загнал на Марс «выдуманных» фантастами марсиан; мужчины все как один уроды и монстры, женщины все как одна — красавицы, отличающиеся только цветом кожи — вплоть до синего и зеленого. Синий цвет кожи, надо сказать, красоте не помеха уже хотя бы потому, что им могут похвастаться представители индийского божественного пантеона.

Красавицы, вдохновляющие героя на подвиг, благополучно прошествовали по страницам «чистой научной» фантастики вплоть до нынешнего времени. Часто единственным функциональным назначением такой красавицы-героини была «красивая смерть», подвигающая героя ко всяческим подвигам на благо человечества и придающая некоторую видимость глубины картонным персонажам (пример — стюардесса Ада из рассказа Генриха Альтова «Ослик и Аксиома»). Иногда, впрочем, между героями разыгрывалась настоящая романтическая драма, как правило, завершающаяся смертью героини («Сказка королей» и «Леопард с вершины Килиманджаро» Ольги Ларионовой, «Солярис» Лема). Понятно, что от героини в такой ситуации требуется немногое — быть красивой и, очень часто, жертвенной. Фантасты культивировали ювенильность, хрупкость героини, ее беспомощность по сравнению с «большим мужчиной». Классический пример — Аэлита Толстого, уроженка вымирающего декадентского Марса, где мелкие синеватые вырожденцы-мужчины вызывают презрение, а вот маленькие хрупкие синеватые женщины — любовь и жалость. Ювенильны — прекрасная Уинна из уэллсовской «Машины времени», похищенная грубыми мохнатыми морлоками, прелестная Дениз из «Сказки королей», Иль из «Леопарда»… Да и Хари в «Солярисе», при всех ее достоинствах и явной «чуждости», именно женщина-ребенок. Трагическая кончина подстерегает Киру в «Трудно быть богом» Стругацких, а Рада Гаал в «Обитаемом острове» если и избегает ее, то, видимо, только для того, чтобы сходство обеих героинь не слишком бросалось в глаза (как «заместитель» Рады, умирает ее брат Гай, которого, кстати, гораздо жальче, ибо женскую красивую смерть к тому времени уже перестали воспринимать всерьез).