Читаем без скачивания Оксфордские страсти - Брайан Олдисс

– Нет-нет, мы настаиваем на меньшей сумме, – включился Тедди, воздев обе руки в знак протеста. – Заплатите нам четыреста тысяч фунтов стерлингов, и мы будем ужасно счастливы.

– Пожалуй, лучше будет триста пятьдесят тысяч, – сказал Эрик. – То есть я имею в виду: мы же не от жадности тут, и вообще, а, Тедди?

Тедди слегка подтолкнул его локтем, говоря:

– Совершенно верно.

– Мы не желаем платить вам так мало, – сказала Хетти. – Это будет нечестно.

– Может, вы все же немного подумаете? – строго спросила их Пенелопа. – Да и чем вы заплатите этим господам?

– У нас в банке «Эйч-эс-би-си» ужасно много денег, – беззаботно промолвила Джуди.

– А как, по-вашему, вы отсюда будете ездить в Брукс-колледж? – не унималась Пенелопа.

Хетти воззрилась на нее так, словно ее мнение о Пенелопе менялось, притом не в лучшую сторону:

– Купим машину, разумеется. А вы что думали?

– «Дайхатцу» купим, – вставила Джуди.

– Или что-нибудь получше. «БМВ», например, – перехватила эстафету Хетти.

– Купите лучше «бентли», – предложил Эрик. – Я как-то раз ездил на заднем сиденье. Оно такое мягкое!..

– Ну н? – спросил Тедди с некоторой тревогой в голосе: он опасался, как бы его друг-приятель не снизил цену еще больше. – Так вы согласны на триста пятьдесят тысяч?

– Нет, по-моему, мы обязаны заплатить вам все четыреста тысяч, – твердо заявила Джуди.

– Но для нашей машины тут нет гаража. – В голосе Хетти вдруг прозвучала предостерегающая нотка.

– Надо вызвать юриста, чтобы составить договор, – сказала Пенелопа. – У нас в деревне, к счастью, он есть: Родни Уильямс.

И снова Хетти уставилась на нее с любопытством и отчуждением:

– Нет уж, мы вызовем нашего личного поверенного. Он прилетит из Гонконга. Видите ли, Пенелопа, наши отцы очень богатые.

Это «видите ли, Пенелопа» в ее устах прозвучало как вежливая оплеуха.

В конце концов стороны обменялись адресами, допили кофе, пожали друг другу руки, и лишь потом Пенелопа и две торжествующие китаянки оставили грузчикам поле сражения. Эрик и Тедди проводили их до калитки и помахали на прощание.

Джуди была в экстазе:

– Ах, что за милый, славный домик! А Тедди, он просто прелесть! Я могла бы выйти за него замуж…

– Ну какая ты глупая, – заметила ее подруга, – ты что, не поняла, что он будет жениться только на другом мужчине? Неужели не заметила, что у них зеркало прямо над двуспальной кроватью?

Ночью Пенелопе приснился тревожный сон. Она спала внизу, на диване в задней комнатке, под декоративным эстампом, на котором был изображен сад на побережье Корнуолла. А в спальне у нее ночевали две китаянки.

В четвертом часу ей приснилось, что она вошла в какой-то дом, который ей вроде бы знаком. Но открыв дверь, оказалась на открытом пространстве, где одни мужчины. Они бродили туда-сюда, разговаривали, на вид деловые, но ничего не достигали. Светило солнце. Она вовлеклась в разговор с двумя. Все это время ощупывала свои карманы, искала что-то потерянное, однако что именно – не ясно. Один мужчина что-то сказал, и это напомнило ей кого-то умершего, кого она когда-то любила. Она плакала во сне. Бродила одна по саду. За нею кто-то крался – непонятное дикое существо, для кошки слишком крупное. Она его страшно боялась, однако оно было ослепительно прекрасно.

Тут она проснулась. С нее слезло одеяло. Она поднялась с постели; все болело, ощущения ужасные. Она поплелась в уборную. Уже облегчившись, некоторое время просидела там, подперев голову руками. Сон мучил ее. Она не понимала, зачем живет. И все думала про город мертвых, о котором рассказала Беттина.

Генри Уиверспун медленно шел к кондитерской на главной улице. Там он по четвергам встречался за кофе с тщедушным стариком. Генри недолюбливал людей, но получал большое удовольствие от встреч с профессором Валентином Леппардом – тот тоже терпеть не мог людей. Оба как-то рассуждали о том, что открытая неприязнь – одно из преимуществ старости; ничто не мешает тебе спокойно ненавидеть. Валентин, в пальто с шарфом, уже сидел в небольшой кондитерской у самого окна и наслаждался теплом солнечных лучей через оконное стекло. Он предоставил Генри заказать кофе.

Валентин был выдающимся палеонтологом, однако подвизался в самых разных областях и участвовал во множестве ученых споров. Еще он был известным авторитетом в области искусства и даже написал монографию о Вальтере Сиккерте[19] и других художниках. Он давно вышел на пенсию и ныне писал философскую автобиографию под названием «Город в полном упадке» – цитата из трагедии Сенеки «Эдип».

Валентин Леппард жил один, и каждый день его навещала медсестра по найму – та же Энн Лонгбридж, которая по утрам умывала и одевала Генри.

– Ну-с, что нового в подлунном мире? – спросил Валентин у Генри, глядя на приятеля сквозь мутные стекла очков. Обычный пробный шар. Валентину нравилось обращаться с Генри так, словно тот был юнцом, – а ведь тому было сильно за шестьдесят.

– Есть одна меленькая новость, Вэл, из непосредственно окружающего нас мира: Стивену Боксбауму взбрело, что мы должны отпраздновать полуторатысячелетие деревенской англиканской церкви.

Валентин изобразил на морщинистом лице изумление:

– Да-да, я тоже получил сегодня утром его циркуляр. Глазам не поверил. Даже подумал, это чья-то шутка. Боксбаум ведь еврей. Какие у него резоны отмечать долголетие катакомб нашей родимой АЦ?

– Вы же прекрасно знаете, что чужая душа – потемки, чужие побуждения неисповедимы, а следовательно, сие относится и к побуждениям иудеев.

Молоденькая официантка принесла им кофе и в придачу крошечное печенье в фольге. Валентин громогласно заявил:

– Ах, как бы я хотел, чтобы евреев наконец перестали величать «иудеями». Это все равно что теперешних немцев назвать «германцами» или греков «эллинами»,… Либо он еврей, либо нет. Вы либо левый, либо нет.

– Я – точно нет, – заметил Генри, топорща усы.

– А эта его идея праздновать долголетие нашей обожаемой церкви – вам она разве не кажется несколько неуместной? Или, как ныне выражаются, «чуток не к месту» – бог знает, что люди этим хотят сказать… – На лице Валентина возникла тень иронической улыбки по поводу очередного изъяна в мире.

– Но если уж Стивену что втемяшится… человек-то он пробивной, – сказал Генри. – К тому же, видите ли, затеял он это не ради религии, а чтобы восславить стабильность английской жизни. Просто для него символ этой стабильности – наша Англиканская Церковь.

– Символ всего самого реакционного, что только есть в Англии, – вскипел Валентин.

Официантке было нечем заняться, поэтому она, прислонившись к барной стойке, с вялым интересом прислушивалась к их разговору. Валентин грозно зыркнул на нее и хмуро посоветовал не совать нос куда не следует.

– Вы как-то уж очень невежливы, – мимоходом сказал Генри. – Но я, в отличие от вас, понимаю чувства Боксбаума. Его родственники пережили страшные потрясения – и не только при нацистах, но и раньше, в другие годы. – И Генри, пригубив кофе, взглянул на профессора.

– Возможно, – кивнул тот, – хотя кто знает, как все было на самом деле… У меня к нему лично нет никаких претензий. Просто я не понимаю: зачем он собрался праздновать юбилей нашего Святого Климента? Что у него «на повестке дня», как любят выражаться сейчас политики? Я вот бьюсь изо дня в день в попытках сказать правду. Ради этого и пишу проклятую автобиографию. Мне, в моем-то возрасте, нечего терять, если я выскажу все, как есть, но я ломаю голову: а что такое эта правда, в чем она заключалась? Думаю над поворотными моментами собственной жизни. И меня беспокоит мысль: если я запишу, что те-то и те-то события произошли, и не найдется никого, кто смог бы опровергнуть это или подтвердить, тогда мой текст превратится в реальные события – и будет уже не важно, в самом ли деле все было, как я описал, или же случилось совсем не так. Или вообще ничего не было. Я, например, совершенно не в состоянии вспомнить, был ли я счастлив или же несчастлив в определенные периоды жизни.

– Сколько я вас знаю, вы вечно несчастны. А вы разве не закончили книгу?

– В том-то и дело, что закончил. А потом решил, что надо бы перечитать и отредактировать. Меня беспокоило, что я кое-что неправильно понял… Что-то очень важное. Все дело в восприятии. – Валентин уставился в кофейную чашку. Потом заметил: – Я еще помню, когда здесь была чайная.

– Нет-нет, здесь раньше была приемная ветеринара. Я сюда привозил собаку, чтобы ее усыпили.

– А потом, вы же понимаете: у меня суеверный страх, что едва я закончу эту треклятую рукопись, тут же и умру. Как сегодня журналисты выражаются, «он добился всего в жизни»…

Генри помешивал кофе так медленно, словно в чашке была патока.

– Я вот что думаю, – сказал он наконец. – Стивен собирается издать что-то вроде юбилейного сборника в честь этого епископального празднества. Вы в деревне – самое уважаемое лицо. Пусть он напечатает несколько ваших страничек в своем воззвании…