счел нужным предварительно закатать рукав, как будто у него брали кровь. Оба адвоката, как с удовлетворением отметил Пейдж, и те разинули рты. Даже претендент не преминул быстро протереть палец, прежде чем прижимать его к чернильной подушечке. Но больше всего Пейджа поразила невероятная уверенность обоих соперников. У него вдруг мелькнула дикая мысль: а что, если оба отпечатка окажутся совершенно одинаковыми?
Он помнил, что вероятность подобного совпадения – один на шестьдесят четыре миллиарда. Однако же ни один из соперников не проявил ни малейшего колебания и не попытался уклониться от процедуры. Ни один.
Маррей стал записывать имена и делать пометки в нижней части бланков (они были из грубой нелощеной бумаги). Ручка у него оказалась никудышная и нещадно царапала поверхность. Потом он аккуратно промокнул написанное, а участники испытания очистили пальцы от краски.
– Что дальше? – спросил Фарнли.
– Теперь вот что. Если вы соблаговолите на четверть часа оставить меня одного, я смогу начать работу. Простите, что вынужден отказаться от вашего общества, но важность этого дела я понимаю не хуже вас.
Барроуз недоуменно захлопал глазами:
– Но то есть как… вы что же… ничего нам не скажете?
– Дорогой мой… – проговорил Маррей. По голосу было слышно, что нервы у него тоже натянуты. – Неужели вы думаете, что одного взгляда на эти отпечатки достаточно, чтобы сделать определенные выводы? Тем более когда речь идет о поблекших отпечатках, снятых двадцать пять лет назад у подростка? Нужно будет провести сравнение по множеству контрольных точек. Я не говорю, что это невозможно, но потребуется время, и четверть часа – это еще весьма скромное требование. Удвойте это время, и вы будете ближе к истине. Могу я теперь приступать?
Претендент издал негромкий смешок.
– Этого следовало ожидать, – сказал он. – Предупреждаю, вы поступаете неразумно. Говорю вам, я чую кровь. Вас непременно убьют. Да не хмурьтесь вы так; двадцать пять лет назад вы были бы в восторге от подобной роли и упивались бы собственной важностью.
– Не вижу повода для шуток.
– Да какие уж там шутки. Вы сидите в освещенной комнате, а вон там, в саду, – кромешная тьма, целая стена деревьев, и за каждым листочком притаилась какая-нибудь чертовщина. Будьте осторожны!
– Хорошо, – произнес Маррей. По его лицу, теряясь в усах и бороде, скользнула тонкая улыбка. – Обещаю, что буду предельно осторожен. А тот, кто сильно переживает, может наблюдать за мной через окно. Ну а теперь попрошу меня оставить.
Гости вышли в коридор, и Маррей закрыл за ними дверь. Все шестеро застыли в некотором замешательстве, оглядывая друг друга. В длинном просторном коридоре уже горел свет; Ноулз стоял у дверей столовой, располагавшейся в перпендикулярном крыле позднейшей пристройки.
– Вы не находите, что нам не мешало бы слегка перекусить? – предложила Молли. Лицо ее было красным от волнения, но она старалась говорить непринужденно. – Я распорядилась приготовить для нас холодный ужин. Что нам, собственно, запрещает вести себя как обычно?
– Благодарю вас, – с облегчением сказал Уилкин. – Я охотно съел бы сэндвич.
– Благодарю вас, – сказал Барроуз. – Я не голоден.
– Благодарю вас, – присоединился к хору претендент. – Боюсь, что, независимо от моего ответа, он в любом случае будет истолкован не в мою пользу. Так что лучше пойду-ка я подышу воздухом и выкурю славную крепкую сигару; заодно покараулю, чтобы с Марреем ничего не случилось.
Фарнли промолчал. Как раз за его спиной в коридоре находилась стеклянная дверь, выходившая в ту же часть сада, куда и окна библиотеки. Он окинул гостей долгим испытующим взглядом, потом отворил дверь и скрылся в саду.
Таким образом, все разошлись, и Пейдж остался в одиночестве. Единственным человеком в его поле зрения был Уилкин, который стоял в тускло освещенной столовой и усердно поглощал сэндвичи с рыбным паштетом. Пейдж бросил взгляд на часы: двадцать минут десятого. Немного поколебавшись, он тоже шагнул в темную прохладу зелени.
Эта часть сада казалась отгороженной от всего мира. Она имела форму вытянутого прямоугольника футов сорок в ширину и восемьдесят в длину. Справа границей служило новое крыло дома, по левую руку сад замыкала высокая тисовая изгородь. Вдоль короткой стороны, как раз под окнами библиотеки, тянулась гряда буков, и горевший в комнате неяркий свет робко сочился сквозь листву. В столовой, расположенной в новом крыле, тоже была стеклянная дверь, выходившая в сад, а этажом выше находилась спальня с балконом на ту же сторону.
Этот ландшафтный уголок появился еще в семнадцатом веке, когда один из предков Фарнли решил разбить регулярный сад по образцу хэмптон-кортского, устроенного по заказу Вильгельма III. Геометрически строгие линии стриженых тисов перемежались широкими песчаными дорожками. Живые изгороди были человеку по пояс и в целом составляли подобие невысокого лабиринта. Ориентироваться тут не составляло труда, но Пейджу всегда казалось, что место это как нельзя лучше подходит для игры в прятки – знай только голову пригибай. В центре находилась большая круглая площадка в обрамлении розовых кустов, а в середине площадки – декоративный пруд футов десять в диаметре, с низеньким парапетом. В неясном полумраке, когда дрожащие пятна света из окон мешались с отблесками вечерней зари, сад приобретал таинственное очарование. Но Пейджу почему-то всегда было здесь неуютно.
Эти мысли потянули за собой другие, еще менее приятные. Тревожное чувство вызывал, конечно, не сад сам по себе. Что особенного в скоплении кустарников и клумб? Но атмосфера казалась наэлектризованной до крайности. Мысли всех и каждого были прикованы к библиотеке и беспокойными ночными мотыльками бились в освещенные квадраты окон. Нелепо было бы предполагать, что с Марреем может что-то случиться. Дела так не делаются; в жизни все сложнее. Всему виной гипнотическая личность этого человека, настроившего остальных на нехороший лад.
– И все-таки, – почти вслух сказал Пейдж, – почему бы не прогуляться под окнами библиотеки и не взглянуть самому.
Так он и попытался сделать, но с глухими проклятиями отпрянул, заметив еще одного наблюдателя. Ему не удалось разобрать, кто это, поскольку тот отступил в тень буковых деревьев. Но Пейдж успел разглядеть Кеннета Маррея, который сидел спиной к окну и, как ему почудилось, только сейчас открывал свою серенькую книжечку.
Нет, все это глупости.
Пейдж повернул назад и поспешил в прохладу сада. Обогнув пруд, он остановил взгляд на одинокой звезде, светившей ровнехонько над трубами нового крыла (Мэдлин Дейн когда-то дала ей поэтичное имя). Он пробирался сквозь лабиринт тисовых зарослей и одновременно все глубже погружался в дебри собственных раздумий.
Так кто же все-таки самозванец? Фарнли или тот, другой? Пейдж не знал ответа и за последние два часа столько раз менял свое мнение, что
