От отложил яблоко, подошел к доске, достал из кармана мел и начертил незамкнутое кольцо, после чего принялся дорисовывать детали. Уроборос — змей, пожирающий собственный хвост. Он отступил на шаг от рисунка.
— Жизнь — это бессмертная сила, непрерывно продолжающая себя. А это символ. Змей поедает свой собственный хвост. Змей, такое простое, такое первичное создание. Передвижная пищеварительная система, вот и все. Создание, которое сбрасывает свою кожу и обновляет свою жизнь, сбрасывает свое прошлое и, извиваясь, ползет вперед. И вот здесь, — он стукнул мелом по доске, — здесь вы видите змея, поедающего свой хвост, кольцо, неразрывная, бесконечная дорога. Бессмертие. Жизнь укрепляет себя сама. Жизнь бессмертна, она живет убивая и поедая саму себя.
— И мы видим змею в качестве символа, — продолжал он, — в философиях и религиях человечества, начиная от Ветхого и Нового Завета и кончая Упанишадами, от нндуистов до традиций ваших предков-индейцев. Змей оказывается универсальным символом. Он представляет элементарную идею, общую для всех нас. Такие символы Карл Юнг назвал «архетипами бессознательного». Это могучие силы Природы и мифотворчества.
Он положил мел в карман и взглянул на часы.
— Завтра у нас особый сюрприз: психолог из Соединенных Штатов расскажет нам, как работает человеческий мозг. Не опаздывайте на лекцию нашего гостя.
Он улыбнулся мне через головы студентов, и они все обернулись; я почувствовал, что краснею, и неловко кивнул. Я никак не рассчитывал, что он возьмет с места в карьер, но я еще только начинал знакомство с Антонио Моралесом Бака.
Зашлепали книги, зашелестели тетради, взвизгнули застежки-молнии; класс поднялся и вышел в коридор. Профессор велел Хуану Ишасио задержаться на минуту, и молодой индеец поплелся к нему с виноватым видом.
— Извините меня, профессор, за опоздание…
— Хуан Игнасно Перальта Виллар. Всегда смотри в глаза. С кем бы ты ни разговаривал. Мужчины воспримут твой взгляд, как признак уверенности и силы. Женщины почувствуют беззащитность.
— Да, сэр.
— Как себя чувствует мама?
— Она задыхается, маэстро.
Моралес оглянулся — то ли чтобы убедиться, что я еще здесь, то ли давая мне знак выйти. Я почувствовал, что меня слегка выгоняют, но не двинулся. Профессор заговорил тише.
— Ты водил ее на прием к доктору Баррера?
— Да, маэстро, спасибо. Он сказал, что у нее аллергия и что это на всю жизнь, а лекарства…
— Очень дорогие, да?
— Да, сэр.
— Так… — Он снова взглянул на меня, — Есть один человек, его зовут Гомес, — сказал он и назвал адрес. — Может быть, тебе следует отвести мать к нему. Он лечит другими методами.
* * *
Мое знакомство с Махимо Гомееом и его методами лечения будет документально описано в Realms of Healing («Миры исцеления»). Я проведу две недели в их доме, с ним и его женой Анитой. Кульминацией этих двух недель станет событие, которое оставит глубокий след и на моем образовании, и на моем понимании этого особого мира. Мира, который мне суждено изучать и осваивать.
По совету профессора Моралеса, я поехал с Хуаном Ишасио и его матерью в простой многоквартирный дом на окраине Города. Сеньора Перальта явно страдала от обострения астмы. Каждый вдох требовал от нее напряжения, лицо ее похудело и осунулось от недосыпания. Идти через город было немыслимо, я взял такси.
Когда мы приехали, индеанка-подросток помогала старику спуститься по ступенькам парадного крыльца. Расплачиваясь с таксистом, я видел, как она поддерживала его одной рукой, а в другой несла его трость.
Высокая, хрупкого сложения женщина улыбалась, стоя на верхней ступеньке. Она была беременна; одна ее рука лежала на животе, а другой она придерживала открытую дверь.
— Брат Махимо лечит одного человека, но он скоро освободится, — сказала она и повела нас на кухню. Деревянный пол, счетчик, раковина. Вся кухня была заполнена растениями: зеленые и цветущие стояли в горшочках и жестянках, срезанные и сохнущие свисали с перекладин и подоконника. Мы уселись вокруг стола, покрытого яркой цветной клеенкой. Возле окна стояла клетка из жести и проволочных прутьев, а в ней сидел lorito, длиннохвостый зеленый попугай.
Брат Махимо. Брат. Профессор Моралес сказал мне, что Гомес был «эзотерическим целителем», что он недавно приехал в Куско из Лимы, и местная ассоциация медиков требовала возбуждения против него судебного процесса за лечебную практику без лицензии, и что не следует упускать шанса понаблюдать эту практику.
— Вы не говорили о нем раньше, — сказал я.
Он пожал плечами и рассмеялся:
— Вы искали аяхуаскеро. Кстати, — продолжал он, — судя по вашему виду, вам это удалось?
— Неужели это заметно?
— Вы похожи на человека, увидевшего призрак.
— Я бы хотел об этом поговорить с вами..
— Конечно. Завтра. После вашей лекции. — Он похлопал меня по плечу, и мы с Хуаном Игнасио отправились за больной матерью.
И вот женщина, которая встретила нас на крыльце, разливает нам крепкий перуанский кофе из жестяного кувшина. Я представился.
— Да, — сказала она, — брат Махимо ожидает вас. — Она улыбнулась и поставила передо мной чашечку с напитком. — Я Анита, жена брата Махимо. Мы вам рады.
Я поблагодарил ее за кофе и задумался, кто бы это мог предсказать мой маршрут и всем разослать его. До сих пор никто не был особенно заинтересован или удивлен моим появлением. Я отмахнулся от своих эгоцентрических фантазий, добавил сахару в горький кофе и стал вдыхать запахи всех трав, слушать свистящее дыхание сеньоры Перальты, изучать лицо Аниты. Было что-то почти неземное в ее облике, какая-то усталость или, пожалуй, смирение в глазах.
Махимо был метис. У него было светлое индейское лицо и тощая испанская бородка, лишь немного прикрывавшая воронкообразные следы оспы. Умеет привлекать внимание. Низкого роста, коренастый, энергичный. Явно высокого о себе мнения. Он обменялся с Анитой несколькими словами вполголоса, мельком взглянул на Хуана Игнасио и его мать, и тут на лице его появилась кривая улыбка, он оставил Аниту и протянул мне руку.
— Добро пожаловать, мой брат! Да ты привел с собой своего кота, свою сову и своего оленя!
— Я надеюсь, что они приучены к порядку, — сказал я, пожимая ему руку.
Он нахмурился, по скорее озадачешю, чем раздраженно. Затем обернулся к матери Хуана Игнасио.
— Пойдем, — сказал он и показал жестом на открытую дверь.
Я последовал за ними, но неохотно. Сколько раз уже в Мексике доводилось мне подкреплять репутацию целителей, к которым я приходил; сколько перевидел я пациентов, ободряемых присутствием doctor Americana, большого ученого, который приехал из Соединенных Штатов ради встречи с великим целителем!
Клиникой Махимо служила гостиная. Это была простая тесная комната с голым деревянным полом, несколькими стульями и столом, заваленным травами и мазями; в центре комнаты стояла койка. Единственное окно выходило на Салкантей, самый высокий из четырехенежных пиков вокруг Куско. Повсюду стояли свечи: комки пчелиного воска; красные рождественские свечки; принесенные по обету жертвенные свечи из темно-желтого воска, вылитые с помощью небольших стаканчиков. Ни одна из них не горела. Благодаря чисто выбеленным стенам комната была светлой; электрические лампочки на стенах и лампа дневного света, свисавшая на шнуре с потолка, рассеивали и те небольшие тени, которые образовались от лучей послеполуденного солнца.
Хуану Игнасио было велено подождать на кухне, после того, как Махимо объяснил, что «это большой ученый-медик из Соединенных Штатов»; сеньора Перальта сняла блузу и легла на койку лицом вниз. У нее было по меньшей мере пятьдесят фунтов лишнего веса, и это положение для ее легких представляло тяжелую нагрузку, поэтому Махимо велел ей сесть; она повиновалась, прижимая блузку к груди. Махимо обошел вокруг койки, искоса оглядывая пациентку.
— Дыши глубоко, — сказал он, и она стала дышать сосредоточенно и с усилием. Он остановился у нее за спиной и, слегка мигая полуприкрытыми веками, положил руки по сторонам от ее позвоночника. Он провел невидимую линию правым указа тельным пальцем, остановился и глубоко вдавил конец пальца в жирную мякоть спины. Она вздохнула и отшатнулась от боли; он велел ей расслабиться и продолжал вести линии вниз по спине, нажимая на различные точки, иногда вдавливая большой или указательный палец с поворотом, как бы ввинчивая, и налегая всем телом. Она кряхтела от боли, и я видел, что его ногти оставляют глубокие красные отметины вдоль позвоно чника.
Он снял с нее туфли и потрогал какую-то точку на левой подошве. Затем приподнял подол ее длинной черной сорочки и отметил точки акупрессуры на венозных икрах и морщинистых бедрах. После этого он вышел, так и оставив ее сидеть разутой, с подолом сорочки на коленях. Закрыв глаза и прижав блузу к груди, она покачивалась вперед-назад и дышала с тем же мокрым хрипом. Он пошел к Аните, которая дала ему короткую ветку, покрытую корой кофейного цвета; на ней еще был один высушенный листок.
