Она придвинула ко мне блюдце с чашкой. Я взял чашку и выпил все сразу.
— А что еще?
Она отодвинула в сторону сладости и смела крошки со скатерти в свою салфетку.
— А еще олень. — Она прикоснулась к основанию своего горла и улыбнулась. — Самец с великолепными рогами. Вместе с ним сова, она сидит на одном из рогов. Они находятся в твоей горловой чакре — у тебя это центр выражения и связи. В этом большое достоинство и мудрость. Это очень красиво.
— Это все?
— Они наиболее оформлены. — Она нахмурилась и уставилась в скатерть.
— Ну?
Она качала головой.
— Скажи же, — просил я.
— Есть что-то еще. Это не твое. Я говорила с Махимо об этом… Оно откуда-то со стороны.
— Что же это?
Сознаюсь, она завладела моим вниманием полностью.
— Птица. Похожа на орла. Он тоже идет за тобой следом. Он… выслеживает тебя.
— Чего он хочет?
— Я не знаю, — сказала она. — И ты не будешь знать, пока не столкнешься с этими силами.
— Как я это сделаю?
— Есть много способов. Тебе пора научиться видеть. — Она положила руки на колени и кивнула. — Да. Я поговорю с Махимо. Мне кажется, уже пришло время тебе научиться видеть.
10 марта 1973
— Махимо и Анита припасли что-то для меня. Мое «ученичество» у них близится к концу. Через три дня в университете начнутся каникулы, и мы с профессором Моралесом идем в поход. Они были очень добры ко мне. Махимо обеспечил меня материалом для размышлений, и вообще, мне повезло с ними; я имел возможность наблюдать практическое применение настоящих пародных методов целительства в хорошем исполнении. За эти же две недели я узнал кое-что новое о вере. Я видел эту веру в глазах людей, которые выстраиваются ежедневно у двери Махимо. Бедняки, средний клас, даже один высокий чин из верховного суда. На днях предприимчивая старуха-индеанка поставила свою жаровню здесь же, на улице, и принялась выпекать лепешки для очереди. Больные на костылях, парализованные, ослабленные, больные диабетом, кожными болезнями… Что-то в этом есть от Ветхого Завета. Или Нового. Или от приемной центрального госпиталя Сан-Франциско. Как бы то ни было, мне очень хочется во всем этом разобраться глубже. Посмотреть, что еще таится в сельских районах.
— Сегодня заходил и armaria, отдал около десяти баксов за набор губной помады из Соединенных Штатов. Для Аниты.
— Все еще пытаюсь расшифровать ее высказывания о животных силы. Пробовал выжать из нее больше, но она только ходит немой тенью за Махимо да соглашается с его небрежными замечаниями по духовным вопросам.
Любопытная пара. Его грубость, столь мне претившая вначале, является, по-видимому, своеобразной формой machismo, мужского духовного шовинизма. Его подавляют способности Аниты в тех областях, где он считает себя мастером высшего класса. Она живет тем, о чем он говорит, и он это знает. Мужская реакция на уровне коленного рефлекса: подавить ради собственной безопаспости.
— Пачамама, Мать-Земля. Это для меня открытие. Сколько моих психологических проблем, проблем западной психологии, запутано вокруг мамы. Это шанс дать ей свободу. Нет необходимости всю жизнь чувствовать себя покинутым, отлученным от материнской груди, заброшенным во враждебный мир, изгнанным из рая. Индеец (через ритуалы перехода?) связывает себя с Великой Матерью, Пачамамой, Землей; она продолжает кормить и одевать нас, дает нам кров и даже принимает нас в смерти.
Сегодня после обеда Махимо попросил у меня взаймы мой охотничий нож. Он восхищался этим ножом всю неделю. Я подарю ему этот нож, когда он соберется вернуть его мне. Извини, Брайен, но я уверен, что ты меня одобрил бы.
Не забывая о своем прежнем опыте, я твердо намерился посвятить себя тому неизвестному ритуалу, который планирует чета Гомесов, и теперь выполняю простое предписание: пост (опять), на этот раз трехдневный; есть можно только пчелиную пыльцу, пить только лимонную воду и чай на травах. Два раза ежедневно прочищать чакры водой из Тамбо Мачей.
Дорогу к храму я искал после обеда в тот день, когда завтракал вместе с Анитой. Я не ел ничего с самого утра, и теперь все чаще вспоминал, как отказался от предложенной ею половинки хлебца.
Тамбо Мачей, «Храм Воды», трехъярусный источник минеральных вод, был когда-то выложен каменщиками инков в виде грех взаимосвязанных колоссальных ступеней белого гранита, врезанных в болотистый, покрытый мхом склон холма. Вода течет из центральной горловины на верхнюю ступень, разбивается на две части на второй ступени и затем снова сходится в единый поток у основания храма.
Солнце садилось за Сойроккочу, самую низкую (18 197 футов) из четырех больших гор вокруг долины Куско. Тени быстро удлинялись, повеяло прохладой. Я разделся до пояса, сунул руки под струю, вздрогнул от ледяного холода и стал промывать свои чакры.
Концепция семи главных энергетических центров есть в большинстве примитивных культур и религий, хотя обычно ее связывают с практикой йоги у индусов. Патанджали, писатель (или писатели), систематизировавший Йогические дисциплины, описывает их подробно. Первая чакра находится в основании позвоночника, около гениталий; вторая — несколько ниже пупка («живот Будды»); третья — это подложечная ямка, или солнечное сплетение; четвертая расположена в центре грудной клетки на уровне сердца; пятая — у основания горла; шестая — над и между бровями; и седьмая, чакра-корона — на макушке головы. Их описывали как энергетические спирали, световые вихри, вращающиеся по часовой стрелке, как дым, который я видел у себя на груди в ту ночь в джунглях. Они весьма точно соответствуют расположению нервных узлов и сплетений вдоль позвоночника, а также семи главным эндокринным железам.
Как меня научили, я мыл их смоченными в воде кончиками пальцев, против часовой стрелки. Я расстегнул молнию на брюках, и моя кожа словно вспыхнула от прикосновения пальцев и ледяной воды.
Оба следующих дня, на рассвете и вечерними сумерками, укрепив себя пчелиной пыльцой, лимонной водой и слабым травяным чаем, я ходил на склон холма и, насколько мог, бездумно производил все процедуры. Я даже пытался визуализировать чакры, представляя их в виде водоворотов света или энергии.
На третий день после захода солнца я вернулся домой. Я чувствовал себя опустошенным, но был доволен своей грилежностью. Я считал, что готов к чему угодно.
Я услышал запах свечного воска, как только вошел в кухонную дверь. И еще: острый древесный аромат горящего шалфея. Свет в кухне был выключен, и из гостиной пробивалось сквозь дверь теплое зарево. Было уже холодно, даже в доме, и свет привлекал, как приглашение. Я вошел.
Это было настоящее представление. Из комнаты почти полностью вынесли мебель. Ни койки, ни софы, ни деревянного стола; пелена дыма повисла низко в холодном воздухе; дым улавливал и рассеивал свет от пламени сорока или пятидеяяти белых свечей. Свечи очерчивали круг в центре комнаты и дальше покрывали весь пол вплоть до углов. Внутри круга стояли две чаши, одна большая свеча и, на расстоянии десяти-двенадцати футов друг от друга, два деревянных стула с прямыми спинками.
На одном из них, положив руки на колени, сидела Анита. Небольшой перевязанный пучок шалфея дымился в одной из чаш, в другой стояла цветочная вода, на поверхности ее плавали лепестки. Махимо стоял в центре, скрестив руки.
Меня охватило внезапное чувство признательности к этим людям за их заботу и внимание ко мне. Хоть я и искусен в маскировке, но подозреваю, что они не раз улавливали мерцание скептицизма в глубине моих глаз или заминки и паузы сомнения в моем голосе, когда мы обсуждали эзотерику их системы верований. И вот теперь они здорово постарались для меня. Для моего личного блага. Для того, чтобы я смог воспринять их «видение».
— Очень красиво! — сказал я.
Анита улыбалась, не поднимая на меня глаз. А Махимо сказал:
— Садись, мой друг.
Осторожно ступая между свечами на полу, я вошел в круг и сел на стул напротив Аниты. Ее голова была наклонена, и она дышала так равномерно, что если бы не улыбка, я подумал бы, что она спит.
— Сними пиджак и рубашку, — сказал Махимо, и я повиновался, хотя все еще поеживался от вечерней прохлады. Я сложил одежду на полу возле стула. И тут я увидел мой охотничий нож: он лежал без чехла рядом с чашей цветочной воды в центре круга. Я вопросительно взглянул па Махимо.
— Тебе пора обрести видение, — сказал он. — А так как ты исключительно твердолобый, то и мы должны прибегнуть к необычайным средствам.
Я глянул на Аниту. Она не шевельнулась.
— А сейчас закрой глаза и дыши глубоко, желудком. Успокой себя.
Я закрыл глаза и стал дышать глубоко и все сображал, какое же отношение может иметь острый, как бритва, охотничий нож к обретению видения.
