— …А хлеб? — настаивал Бойко. — В сорок втором буханку ржаного Варька покупала на рынке за сто пятьдесят — двести. А сейчас отдает триста!
— Ну а что ты хочешь, Олесь? Цены выросли из-за войны, ведь большую часть заводов и фабрик переориентировали на военные нужды, — спокойно парировал Старцев, желая прекратить пустую болтовню. — Зато нормированные товары по карточкам практически не подорожали, это подтвердит и твоя супруга Варя. И отпуск их производится строго по графику. Это тоже надо понимать…
Кажется, он хотел добавить что-то еще, но протяжно скрипнула тяжелая бронированная дверь. В помещение вернулся дежурный технолог.
Отыскав взглядом Старцева, он подошел к нему и вернул карточки со словами:
— Это подделка. Выполнена качественно и довольно профессионально с использованием наборного шрифта и заводского оттиска.
— Вы в этом уверены? — на всякий случай переспросил Иван.
— Абсолютно. Никаких сомнений. Однако при внешней аутентичности стопроцентного совпадения изготовителю этих подделок добиться не удалось. Вот, к примеру, — технолог склонился над бланком карточек, — здесь явное несовпадение линий. А здесь набор отличается от оригинала. Но идентифицировать эти детали способен только специалист.
— Благодарю вас, — пожал ему руку Старцев. — Вы оказали нам огромную помощь.
Попрощавшись с пожилым технологом, оперативно-следственная группа покинула фабрику и села в поджидавшую на улице машину.
— В Управление, — коротко распорядился Старцев. И, обернувшись, весело выдал: — Ну что, Саня? С боевым крещением! Я всегда знал, что у тебя орлиное зрение и собачий нюх. Слыхал? Тебя даже специалистом назвали! Благодаря твоей догадке забрезжила надежда на положительный исход расследования. Да, орлы?
С этим никто не спорил; улыбаясь, Бойко и Горшеня поздравили новичка.
— А теперь отставить веселье, — глядя на бегущий навстречу темный асфальт московской улицы, распорядился Старцев. — Впереди остаток бессонной ночи, за который нам нужно выяснить, где была изготовлена «липа».
Глава девятая
Москва13 июля 1945 года.
Илюха с Сашком прогуливались по примыкавшей к кладбищу Ходынской. Несколько минут назад главарь приказал ожидать здесь, а сам в одиночестве отправился на свиданку с барыгой.
Все самые важные встречи Квилецкий предпочитал назначать на Ваганьковском кладбище, но не на центральной аллее, проходящей мимо белокаменного храма, а на одной из боковых — узкой, тенистой и безлюдной. Подельники поначалу удивлялись такому выбору, а позже поняли замысел главаря. На территории кладбища всегда царил покой и тишина, для соблюдения порядка хватало одного-двух милиционеров. Патруль вальяжно прогуливался от главных ворот до дальнего тупика широкой асфальтовой дорожки и никогда не сворачивал в проходы между участками.
Для встреч Квилецкий выбирал тихое местечко, где можно было спокойно обсудить любые вопросы с коллегами по криминальному цеху. Как правило, на сходку главарей в качестве охраны отправлялись Илюха и Сашок. Выбрав неподалеку тенистое местечко, они курили и поглядывали по сторонам.
Однако сегодня Казимир приказал им ожидать снаружи.
— Барыга придет один. Незачем его напрягать и привлекать лишнее внимание, — объяснил он свое решение.
И, обозначив время возвращения, направился к чугунным воротам.
* * *
Отказ от охраны не стал единственной странностью в поведении Квилецкого этим утром. Оказавшись на территории старого кладбища, он прошел метров двести по центральной аллее, при этом несколько раз осторожно обернулся, проверяя, не увязались ли за ним Илюха с Сашком.
Никого из знакомых Казимир не увидел и быстро свернул на одну из примыкавших тропинок. Прошмыгнув сквозь квартал, он снова нырнул в сторону — на сей раз на Щуровскую дорожку — и вскоре остановился возле необычного памятника, огороженного низкой чугунной оградкой.
Из светлого куска мрамора скульптор высек изящную женскую фигуру в длинном платье, стоящую под тремя металлическими пальмами. Судя по стертой табличке массивного постамента, в могиле покоились два человека с общей фамилией «Блювштейн».
Постояв напротив, Квилецкий посмотрел по сторонам. Уходящая в стороны тропинка пустовала.
Он достал из пачки две папиросы. Одну, шагнув к памятнику, положил на квадратное основание у мраморных складок женского «платья». Другую закурил сам и направился дальше по дорожке.
Впрочем, от мраморной скульптуры он отошел недалеко и снова остановился. Неторопливо докурив, Казимир затушил окурок о ствол дерева, достал из внутреннего кармана пиджака маленький букетик фиалок, расправил его. Шагнув к скромной и относительно свежей могиле, аккуратно пристроил цветы рядом с надгробной плитой. Постояв, перекрестился, присел на большой камень, специально вкопанный в землю вместо лавочки.
Тяжело вздохнув, он надолго задумался, припоминая свою жизнь…
Сегодня Казимир нарушил давнюю традицию и покинул Марьину Рощу без приклеенных усов и матерчатой кепки. Не было на его лице и недельной щетины. С утра он помылся, побрился, оделся в чистое и даже до блеска начистил ботинки. Подельники этому не удивились: все-таки идет на встречу не с каким-то главарем банды, а с представителем криминальной интеллигенции — с барыгой.
Минут через пятнадцать в конце тропинки появилась фигура молодого мужчины в новеньком темном костюме. Заметив его, Квилецкий поднялся и сделал несколько шагов навстречу.
* * *
Если бы при встрече со скупщиком краденого случайно присутствовал кто-то из подельников, то у них тотчас возникли бы вопросы. Много вопросов. Ведь, празднуя прошлым вечером фартовый грант, Казимир рассказывал о барыге как о человеке, с которым ранее судьба его не сводила. «На него еще покойный Кабан наводку дал. Вроде имел с ним дело…» — так объяснил он Матвею и Боцману, откуда узнал о существовании барыги. И вдруг…
Молодой мужчина и Квилецкий сошлись недалеко от памятника из белого мрамора и точно напротив скромной могилки с надписью на табличке: «Бринер Александра Николаевна».
Крепко обнявшись, они постояли, будто не виделись много лет. Затем Казимир, продолжая держать парня за плечи, шагнул назад и с гордостью осмотрел его с ног до головы:
— Ну вот, Антон! Это ж другое дело — приоделся и сразу стал похож на солидного мужчину!
— Спасибо, отец, — смущенно улыбнулся тот. — Мне, правда, пока непривычно в гражданском костюме.
— Ничего, привыкнешь. Отоспался?
— Да! Часов на пятнадцать провалился! Спасибо тебе за снятую квартирку — очень уютно и тихо.
— Не за что, Антон. Ты заслужил и уют, и тишину. Я сморю, ты все такой же худой. Как с продуктами?
— Нормально. Хожу на рынок или в «коммерцию».
— А деньги из тех, что я тебе дал, еще остались?
— Конечно. Я заплатил за костюм только половину.
— Пожалуйста, не скромничай. Если будешь в чем-то нуждаться — сразу дай знать. У меня большой оклад, проблем с деньгами нет.
— Хорошо, — кивнул сын и повернулся к могилке. Увидев свежие цветы, сказал: — А я всю дорогу искал, где бы купить ее любимые фиалки. Так нигде и не нашел.
Отец вздохнул:
— Это не беда. Главное, что ты помнишь свою мать и по-прежнему любишь.
С минуту они стояли молча. Отец вздыхал, обдумывая сложные зигзаги своей жизни. Сын пытался восстановить образ матери, давно расплывшийся и потонувший в далеком детстве.
— Здесь, рядом с ней, и мне уготовано местечко, — тихо проговорил Казимир. — Я побеспокоился об этом перед ее похоронами. Могилку при мне копали…
Очнувшись, Антон повернул голову.
— Да будет тебе об этом, — обнял он отца. — Ты у меня еще молодой и крепкий.
— Тем не менее, это когда-нибудь случится. Ну, пойдем, прогуляемся.
Взяв сына под руку, Казимир повел его по тропинке мимо странного памятника, продолжая расспрашивать о мирной жизни. Причем в разговоре с ним он старательно избегал блатной музыки[28] и крепких оборотов. И даже ни разу не помянул излюбленные словечки «холера» и «курва», давным-давно привезенные из польского Кракова. При взгляде со стороны создавалось полное впечатление, будто благодарный юноша встретился с воспитавшим его интеллигентным и благообразным отцом.
