— Как прикажете, капитан.
Анрийон спустился к себе, открыл потайной шкафчик, осторожно вынул оттуда продолговатый, негнущийся предмет, по форме напоминающий веретено, весом килограммов в пятнадцать и толщиной в человеческое тело, закрыл шкафчик и вынес предмет в коридор, так как в каюте он не помещался.
— Возьми… Тише! — приказал он Бенику, который возвратился с одеждой в руках.
— Хорошая вещь?
— Лучше не бывает!
Поль быстро переоделся, торопливо сбрил бороду, оставив лишь бакенбарды, надвинул пилотку на самые уши, приосанился и спросил:
— Похож я хоть немного на английского матроса?
— Вылитый, капитан! Клянусь вам.
— Хорошо! Теперь помоги мне перенести… это… этот предмет на палубу.
— Идемте, капитан.
— Осторожно, старина!.. Осторожно.
— Погасить свет в вашей каюте?
— После того, как уйду.
— Вы собираетесь покинуть «Дораду»?
— Нам нужно попытаться спастись.
— Конечно, капитан, но как же месье Феликс?
— Я не забыл о нем. Теперь я хочу спуститься вниз по веревке, к которой привязаны бочки. Как только свистну, опустишь меня.
— И все?
— Еще не все. Слушай и запоминай. Видишь эту коробку?
— Только чувствую, а видеть не вижу, слишком темно.
— Нащупай кнопку.
— Да, капитан. Я понимаю: здесь электричество…
— Не так громко!.. К этой коробке тянется шнур от бобины, которую я забираю с собой.
— Понимаю… стоит нажать на кнопку и…
— Да не ори же ты так!..
— Молчу! Мне все ясно.
— Сейчас половина восьмого. Прекрасно! В половине девятого, ни минутой раньше, ни минутой позже, нажмешь на кнопку. Слышишь: точно в половине девятого, если хочешь спаслись.
— Даже если вы не вернетесь?
— Даже если не вернусь!..
— Это все, капитан?
— Ты хорошо запомнил?
— Как «Отче наш»!
— Итак, мой отважный Беник, пожмем друг другу руки.
— О! С радостью, капитан, — отвечал матрос, сильно сжимая в темноте ладонь Анрийона.
— Прощай, Беник!
— Прощайте! Удачи, капитан! — Голос его дрогнул.
С этими словами Анрийон ухватился за веревку и, перепрыгнув за борт, заскользил к воде. Устроившись на бочках, подал сигнал Бенику, и тот осторожно спустил вниз таинственный предмет. Больше боцман ничего не слышал. Усевшись на ящик, он рассуждал сам с собой:
— Да-а, положеньице… Что-то будет… При одной мысли об этом я весь дрожу и в горле пересыхает. Эх! Размочить бы, да ничего не прихватил. Еще целый час томиться, а потом… Беник, сын мой, прикуси свой язычок! А впрочем, все равно! Раз уж месье Феликс подстрелил сатанита…
__________
Пока на «Дораде» разворачивались эти события, самое подробное описание которых не передало бы накала страстей в полной мере, на крейсере происходила трагедия. Героем ее был Феликс Обертен.
Едва прибыв на борт под охраной вооруженных матросов, он оказался запертым в темном чулане. У дверей поставили двух часовых. Полчаса спустя его вывели и препроводили в одну из кают. Там уже собрались штабные. Суровые и непреклонные, они торжественно расселись вокруг стола.
Феликс остановился перед этим импровизированным ареопагом[68], прямо напротив тучного старца с седыми бакенбардами, голым, как шар, черепом, угловатым лицом и стальными глазами — командующий собственной персоной возглавлял собрание.
— Ваше имя Джеймс Бейкер, — произнес он по-английски, — и вы подданный Ее Величества.
Не поняв ни единого слова, бакалейщик продолжал хранить молчание.
— Запишите, — председательствующий обратился к комиссару, исполняющему обязанности секретаря, — обвиняемый не отвечает.
— Джеймс Бейкер, — снова начал он, — вы обвиняетесь в преступлении, предусмотренном международным морским правом. Вы снарядили невольничье судно, насильно поместили на нем две сотни негров и были задержаны на вами же оснащенном корабле. Случай, предусмотренный действующим законодательством, декретами и, наконец, Абердинским биллем. Таким образом, вы захвачены на месте преступления и не можете этого отрицать. Есть ли у вас какие-либо объяснения по этому поводу? Что вы можете сказать военному совету?
Произнеси командующий свою пространную тираду[69] на санскрите[70], она не стала бы менее понятной для Феликса Обертена. Из всего услышанного он уловил лишь имя Джеймса Бейкера и слова об Абердинском билле. Ясно было, что недоразумение продолжается и что из него упорно хотят сделать Джеймса Бейкера.
Не дрогнув под взглядом старого офицера, Феликс заговорил на хорошем французском:
— К великому сожалению, сударь, я не говорю по-английски; однако охотно объяснился бы на родном языке, ибо не сомневаюсь, что среди вас найдется кто-то, владеющий французским. Я французский подданный, негоциант из Парижа, еду по делам торговли — вынужден повторяться, хотя уже сообщил эти сведения офицеру, приведшему меня сюда. Я не снаряжал судна: ни невольничьего, ни какого бы то ни было иного. Я не знаком с Джеймсом Бейкером и не имею с ним ничего общего. И если, как утверждает матрос, которого я никогда раньше не видел, у нас и имеется некоторое физическое сходство, это еще не основание, чтобы принимать меня за него.
Председатель, в совершенстве владевший французским, слово в слово перевел все сказанное секретарю, чье перо проворно скользило по бумаге.
Затем сказал по-английски:
— Таким образом, вы полностью отрицаете, что являетесь Джеймсом Бейкером. Прежде чем приступить к допросу свидетеля, я обязан напомнить вам, что чистосердечное признание вины могло бы, возможно, спасти вашу жизнь. Но с того момента, как мы услышим правду из уст другого, когда свидетельство смиренного слуги Ее Величества, честного человека, сделает бессмысленным всякое запирательство, у вас не останется шансов. Предупреждаю: запоздалое признание не спасет вас. Итак, продолжаете ли вы все отрицать?
Устав от бессмысленного разговора, Феликс Обертен не отвечал.
— Введите свидетеля! Знаете ли вы этого человека? — Секретарь тут же записал вопрос, обращенный к старшему матросу Дику.
— Да, ваша честь! Это Джеймс Бейкер.
— Вы подтверждаете свои показания?
— Могу подтвердить под присягой: я его узнал.
— Хорошо, можете идти. А вы, — приказ относился к стоявшим здесь же матросам, — уведите обвиняемого.
Феликса препроводили в соседнюю комнату и оставили там ждать приговора.
В подобных случаях англичане скоры на руку, поэтому неудивительно, что решение было готово уже через четверть часа.
