Так называемый Джеймс Бейкер вновь предстал перед судьями, и комиссар по-английски зачитал гнусавым голосом длиннющее обвинительное заключение, представлявшее собой выдержку из Абердинского билля. А затем и приговор.
Феликс нимало не сомневался в содержании прочитанного. Однако он и бровью не повел, хладнокровием своим удивив даже самого председательствующего, не слишком впечатлительного от природы.
— У вас есть два часа, чтобы приготовиться к смерти. Если желаете причаститься, корабельный капеллан[71] к вашим услугам. Кроме того, можете заказать обед.
Поняв, что его наконец отпускают, осужденный вежливо поклонился и как можно спокойнее произнес:
— Господа, имею честь приветствовать вас.
Члены совета были ошеломлены.
— Нужно признать, — говорил позже командующий, — что этот негодяй выказал редкое самообладание. Конечно же он англичанин! Жаль, что такие люди не умеют обратить во благо свои способности. Однако, джентльмены, вечером у нас казнь!
Вновь оказавшись в заточении, бакалейщик, потерявший счет причудам англичан, вскоре вынужден был принимать у себя странную процессию. Впереди шествовал человек с фонарем в руке, а за ним другой — краснощекий, свежевыбритый, с красным носом и широкой улыбкой на губах. Он запросто уселся рядом с осужденным и принялся что-то весело рассказывать… по-английски.
На этот раз парижанин не знал, смеяться ли ему или сердиться.
Но раблезианская физиономия[72] посетителя, его радушие, приятные манеры, даже его костюм — сугубо штатский, состоявший из редингота[73], жилета и черных панталон, — так разительно контрастировали с надменными, бесстрастными лицами офицеров, что узник вдруг повеселел.
— Вы, вероятно, — спросил он, — явились, чтобы уладить дело? Говорите ли вы по-французски?
— No!.. No!.. My boy[74]… Впрочем, перейдем к делу, мой дорогой. Доверьтесь мне, откройте правду. Мой сан гарантирует вам соблюдение тайны…
— Ах, да все равно! Ваши соотечественники так бессердечны. Скажите, что им вздумалось?..
— Теперь вы должны приготовиться к смерти…
— …делать из меня работорговца…
— Ваше хладнокровие выдает в вас человека, способного достойно принять искупление…
— …делать из меня англичанина!
— …Рискованная профессия, должно быть, приучила вас к мысли о неизбежном конце.
— Вы кажетесь мне хорошим человеком. Не хочу оскорбить вас, но я их не переношу…
— Я не осуждаю вас… Мне от всего сердца жаль вас, и если слово участия способно как-то скрасить последние минуты, если присутствие священнослужителя поддержит вас…
— По выражению вашего лица я вижу, что вы полны добрых намерении. Но умоляю, скажите хоть слово по-французски. Быть может, у вас все полиглоты![75] А мы совсем иные.
— Итак, my boy, шутки в сторону. Говорите на родном языке! Если вы хотели удивить меня, то преуспели в этом достаточно. Клянусь богом, никогда не видел такого остроумного висельника. Однако время дорого!
— Ого! Видали? Да ведь я ни черта не понимаю в вашей тарабарщине!
Затем Феликс добавил:
— Я умираю с голоду! Дайте мне поесть.
В ту же секунду, будто услышав пожелание, вошел матрос и поставил перед Обертеном миску с супом. Это был настоящий черепаховый суп.
— Вовремя! — радостно воскликнул заключенный. — Это, пожалуй, примирит меня с коварным Альбионом.
Не медля больше ни секунды, он принялся уплетать национальное блюдо с аппетитом человека, привыкшего питаться шесть раз в день и не евшего на протяжении многих часов.
Несомненно, если бы хороший аппетит служил доказательством чистой совести, капеллан мог бы убедиться в абсолютной невиновности осужденного, невзирая на приговор, вынесенный военным советом.
Пастор между тем продолжал беседовать сам с собой. И право же, очень жаль, что, увлеченный пережевыванием пищи, негоциант не подавал ему больше реплики. Иначе эта комедия абсурда с успехом была бы продолжена.
Наконец, утомленный бессмысленным разговором, его преподобие, нисколько не конфузясь, опрокинул стаканчик, а затем и второй, и третий. Вскоре он окончательно оставил попытки вернуть грешника на путь истинный. Бакалейщик же, насытившись и утолив жажду, ощутил ту невыразимую истому, какая обыкновенно венчает добрый обед. Но внезапно послеобеденный отдых нарушил глухой рокот, сопровождаемый скрежетом металла. Феликс подскочил на месте. Массивная дверь отворилась, и он увидел знакомый конвой и человека с фонарем.
— Пора! — произнес парижанин с комическим смирением. — Гостеприимство здешних хозяев становится навязчивым. Какого черта они не оставляют меня в покое после сытного обеда? Однако ничего не поделаешь. Приходится подчиняться.
Невозмутимые, молчаливые матросы вывели его на палубу.
— Брр! Ну и ветер здесь, наверху! Можно подумать, что меня собираются расстрелять! — Но когда руки связали за спиной, Обертен испугался не на шутку. Жемчужины пота выступили на лбу, и острая, внезапная боль кинжалом пронзила сердце. Бедняга машинально поднял голову, едва различил в свете фонаря веревочную петлю и тут только с ужасом осознал происходящее.
— Повесить!.. Меня!.. — завопил он, яростно отбиваясь. — Мерзавцы!.. Что я вам…
Закончить он уже не успел…
Горло сжала петля. Веревка медленно натянулась, заскрипел плохо смазанный ролик. Повешенный в последний раз напрягся в безнадежном усилии, дернулся, словно марионетка[76], и затих.
Англичане, для которых казнь через повешение столь же заманчивое зрелище, как боксерский поединок, хором закричали «Ура!». Прошло не более четырех-пяти секунд. Внезапно раздался страшный взрыв. Он не походил на артиллерийский залп и шел, казалось, из глубины моря. Мощный столб воды поднялся у правого борта, сотрясая все судно, и с неимоверной силой обрушился на палубу. Крейсер закачался, как дырявая посудина. Что-то хрустнуло. Судно на мгновение застыло, подобно смертельно раненному зверю, и стало быстро тонуть.
Крики радости сменились воплями ужаса. Неописуемая паника овладела экипажем, который уже не слушал приказаний.
— Тонем!.. Тонем!..
Напрасно командующий пытался спустить шлюпки. Времени не осталось даже на такую простую операцию.
Те, кто перед лицом катастрофы все же сохранил присутствие духа, вспомнили о «Дораде». Они бросились в воду, надеясь доплыть до парусника.
Командующий также сообразил, что это единственный выход, приказав эвакуироваться. Крейсер вот-вот должен был уйти под воду, унеся с собой тех, кто не успел покинуть его. И тут обнаружилось, что трос[77], соединяющий их с парусником, обрезан.
