Читаем без скачивания Объект власти - Чингиз Абдуллаев

Кроме того, к этому времени Сталин и его окружение хорошо представляли себе, что значит иметь у себя в тылу двадцать тысяч подготовленных людей, большая часть которых — офицеры. Такой опыт уже был, когда во время Первой мировой войны сформировали целый корпус из пленных чехословаков. Кстати, существовали такие же венгерские и польские части. И что произошло? Чехословацкий корпус поднял мятеж в тылу, где не было регулярных войск, и все едва не закончилось свержением Советской власти.

– Это, по-вашему, оправдывает убийства в Катыни? — задала вопрос Нащекина.

– Погодите. Я хочу сказать, что у Сталина и его окружения был этот негативный опыт. Вспомните о поведении Польши на границах с Советским Союзом все двадцать лет до начала Второй мировой войны. Это были постоянные провокации, обстрелы, засылка диверсантов и шпионов, рейды бандформирований. После того как поляки отказались пропускать войска СССР в случае войны с Германией, а англичане и французы откровенно торпедировали заключение совместного союзного договора, Советский Союз был вынужден заключить договор с Германией, подписав акт Молотова—Риббентропа. По нему предусматривался раздел Польши и вхождение Прибалтики с Финляндией в сферу влияния Советского Союза. Договор был обоюдовыгодным, но направленным против Польши и прибалтийских народов. Хотя благодаря ему Литва вернула себе Вильнюс, который поляки не хотели ей возвращать ни при каких обстоятельствах. Сейчас они об этом предпочитают не вспоминать, но Вильнюс Литве подарил именно Сталин.

Советская Армия расчетливо выжидала, пока немцы наступали, а когда участь Польши была решена, семнадцатого сентября начала наступление с Востока. Представляю состояние поляков, которые снова подверглись ударам двух империй с обеих сторон. На Востоке польские армии почти не сражались. И в результате у Советского Союза оказалось огромное число пленных.

Теперь нужно представить состояние Сталина и его ближайшего окружения. Германия захватывает одну страну за другой, разбивает Францию, отбрасывает английские войска, и все понимают, что рано или поздно немцы повернут на Восток. А у Сталина в тылу двадцать тысяч поляков, которые его ненавидят. И которых ненавидит он сам. Что ему делать? Я его не оправдываю, это глупо и бессмысленно. Я пытаюсь понять логику ответственного политика. И тогда он отдает кровавый приказ. Тысячи офицеров, среди которых были священники, ученые, интеллигенция, погибли в Катыни. Это настоящая трагедия. Но другие тысячи были интернированы в Сибирь. Кстати, еще одно обстоятельство, о котором никто никогда не вспоминает. После того как Германия напала на Советский Союз, Сталин разрешил создать новую польскую армию из тех, кто был интернирован в Сибирь. Помните, что с ними стало? Они снова предали своих союзников, отказались воевать на Восточном фронте, и вся армия Андерса ушла воевать вместе с англичанами. Вот такая история. Потом Сталин во второй раз разрешил сформировать новые польские части. Сначала дивизию, затем — армию. Но эти части были уже под полным контролем польских коммунистов.

– Все это объясняет, но не оправдывает Сталина, — серьезно заметила Нащекина.

– А я и не пытаюсь его оправдать. Я только не понимаю, почему вы не хотите рассматривать определенные моменты в контексте исторических событий. А кстати, это и моя история. Что за мазохистский комплекс всегда жить с чувством вины? Свершилась чудовищная трагедия. Но рассматривать ее нужно со всех сторон. И между прочим, я могу привести другую историческую параллель.

Во время египетской экспедиции Наполеона в битве при Яффе в плен взяли четыре тысячи турецких солдат и офицеров. Французы пообещали им жизнь, и они согласились сдаться. Но у Наполеона не было ни продовольствия, чтобы их кормить, ни конвойных войск. Он промучился три дня, не зная, как ему поступить, а потом приказал всех расстрелять. Всех до единого. Вот интересно, что никто не вспоминает этот пример, не называет Наполеона Бонапарта кровавым маньяком. А ведь он хладнокровно отдал приказ об убийстве четырех тысяч людей, которым была обещана жизнь. Чтобы не оставлять их у себя в тылу, решился на такой бесчеловечный поступок. Убил только потому, что так диктовала сложившаяся обстановка.

– Я этого не знала, — нахмурилась Нащекина.

– Мне всегда нравилась история, — признался Дронго, — поэтому я иногда читаю интересные книги, откуда черпаю массу полезного и поучительного. А что касается Катыни, то это — трагедия обоих народов. И жертв, и палачей. И вообще — трагическая страница в истории отношений двух стран. Только почему никто не вспоминает убитых в двадцатом красноармейцев, которые не вернулись домой? Или это не считается трагедией, потому что Пилсудский был лучше Сталина?

– Больше я не буду с вами спорить, — пообещала Нащекина, — хотя я думаю, что с вами многие не согласятся.

Дронго пожал плечами и больше ничего не сказал. Потом Нащекина задремала, а он читал журналы, потому что спать во время полета все равно не мог. Через несколько часов, когда принесли обед, его спутница проснулась. Над океаном начало слегка трясти, и Дронго сердито пробормотал:

– Закон подлости — трясет всегда в середине океана.

– Какая разница? — резонно спросила Нащекина. — Или вы считаете, что когда трясет над землей, не так страшно?

– Конечно, — ответил Дронго. — Если будет трясти так сильно, мне придется выпить еще бокал вина. Хотя, боюсь, одного бокала будет мало.

– Обычно мужчины предпочитают не говорить о своих страхах или комплексах, — заметила она.

– А зачем скрывать? — возразил он. — По-моему, это и есть самый главный комплекс — скрывать свои комплексы и бояться говорить о собственных страхах.

– Страх мужской несостоятельности вам тоже знаком? — лукаво полюбопытствовала Нащекина.

– Не знаю, — ответил Дронго, — хотя, наверное, мы все подсознательно этого боимся. Каждый самец. Но это уже на другом уровне.

– Вы тоже боитесь? — уточнила Нащекина.

– Наверное. — Он понимал, о чем она спрашивает, но ему не хотелось об этом говорить, ведь тогда была несколько иная ситуация. Им казалось, что они больше не встретятся. И она, прощаясь с ним, разрешила себе его поцеловать. Или, лучше сказать, лишь легко прикоснуться губами. Это был не поцелуй — скорее дружеское пожелание счастливого пути.

– Вы сознательно избегаете любого намека на эту тему? — спросила Нащекина.

– Я все время должен напоминать вам о том, как хорошо вы ко мне относитесь? — отозвался Дронго.

Улыбнувшись, она прикусила губу. Затем сказала:

– Вы мне нравитесь, господин эксперт. Только не думайте, что я пытаюсь вам навязаться. Честное слово, я ни разу в жизни не встречала такого человека, как вы.

– Принимаю как комплимент. Мне всегда немного неудобно навязываться женщинам, тем более когда речь идет о коллеге по работе.

– По-моему, вы ведете себя безупречно.

– Спасибо. Надеюсь, сегодня мы сможем вместе поужинать. Хотя ужин в Чикаго — это завтрак в Москве.

Она усмехнулась, затем неожиданно добавила:

– А насчет Катыни я начинаю думать, что не все так просто.

– В истории вообще полно подобных трагедий, о которых люди не знают всей правды. Например, Хатыньская трагедия в Белоруссии, когда сожгли всю деревню. В Советском Союзе традиционно писали, что это сделали немецко-фашистские оккупанты. И никто не разрешал публиковать правду о том, что это были в основном каратели из западно-украинских отрядов. Но тогда считалось, что обнародование такой информации может повредить отношениям двух братских союзных республик. Вот ничего и не сообщали.

– У вас еще много таких невероятных историй? — поинтересовалась Нащекина.

– Достаточно. У каждого человека, у каждой семьи есть свои скелеты в шкафу. А у истории их целые кладбища. Просто народы время от времени начинают бить этими историями друг друга по голове, вместо того чтобы учиться мудрости на их примерах. Самое непродуктивное — коллекционировать обиды прошлого. Вот французы и немцы смогли отойти от многолетней вражды и начать создавать новую Европу. А ваши отношения с поляками пока далеки от идеала. И не только с поляками, но и с прибалтийскими республиками. Хотя, справедливости ради, стоит признать, что это они в основном пытаются использовать уроки истории против своих соседей. — Дронго откинулся на спинку кресла. До посадки еще оставалось около четырех часов.

Нащекина больше не спала. Они продолжали тихо разговаривать, чтобы не мешать остальным пассажирам. И не заметили, как пролетело время, пока капитан корабля не объявил о том, что они идут на посадку.

В аэропорту имени Джона Кеннеди им пришлось прождать около двух с половиной часов, прежде чем их самолет вылетел в Чикаго. Меры безопасности, принятые в аэропорту, превосходили всякое воображение — американцы серьезно опасались новых террористических актов. Даже транзитных пассажиров проверяли по второму кругу. Повсюду появлялись полицейские с собаками, натасканными на взрывчатку. Перелет в Чикаго занял около двух часов, и наконец в пять пополудни по местному времени они вышли из самолета.